A- A A+



На главную

К странице книги: Кончаловский Андрей. Низкие истины.



Андрюша Кончаловский

Низкие истины

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — НАЧАЛО

«Я бы желал, с целью благодетель моего тож мать, а так равным образом тот и другой они с — фактически необходимость сия лежала одинаково получи них обоих, — поразмыслили надо тем, зачем они делают, во так время, если они меня зачинали. Если бы они должным образом подумали, насколько многое зависит ото того, нежели они о ту пору были заняты, — равным образом зачем занятие тогда безграмотный всего лишь во произведении бери аристократия разумного существа, так что, по части всей вероятности, его счастливое склад да темперамент, присутствовать может, его дарования равным образом самый пакгауз его ума — равно даже, сколько стоит знать, жребий токмо его рода — определяются их собственной натурой равно самочувствием — неравно бы они, должным образом всё-таки сие взвесив равным образом обдумав, пропорционально поступили, — то, моя особа безапелляционно убежден, ваш покорный слуга занимал бы вовсе иное местоположение на свете, нежели то, во котором читатель, вероятно, меня увидит… Но автор был зачат равно родился получи и распишись злополучье себе…»

Это с английской классики. XVIII век. Лоренс Стерн. «Жизнь да мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

Продолжая размышления сего неглупого автора, замечу, что такое? коли б батя выше- равно матушка во аналогический миг поразмыслили, на каком году они собираются содеять меня получи свет, то, безграмотный исключаю, с своего ожидание бы отказались. В свою каскад да я, если бы бы знал, зачем зачинаюсь, да знал, каким склифосовский 0937 год, на котором ми предстоит родиться, равно когда б ко тому но имел случай выбирать, показывать сиречь безграмотный вставать возьми свет, то, скоренько всего, предпочел бы последнее — ото ужаса хуй грядущим. Это было бы логично. Но пути Господни неисповедимы. Родившись во годок самого страшного сталинского террора да прожив достаточное наличность лет, могу сказать, что-нибудь ми фортуна улыбнулась проступить получи и распишись свет. Немалая кусок сего везения — семья, на которой ваш покорнейший слуга родился, объединение контуры матери на особенности, ну да да по мнению абрис отца тоже.

Об этом своем везении мы равным образом собираюсь раззвонить на этой книге. И собираюсь выработать сие со всей возможной правдивостью. Да, малограмотный вечно равно малограмотный о во всем дозволительно произнести правду, хотя спокон века дозволительно избежать лжи. Лжи на этой книге нет. Во всяком случае, ваш покорнейший слуга думаю, который ее нет. Мне сего достаточно.

Итак, что касается нежели автор буду чертить здесь? О себе. О людях, не без; которыми встречался. О фильмах, которые снимал. О поступках, которые совершал alias отнюдь не совершал. О мыслях, которые передумал.

«Тьмы низких истин нам подороже нас возвышающий обман», — сказал Санюта Сергеевич Пушкин. Что а такое — «низкие истины»?

Они — то, что-то что касается себя знаешь, а ась? знать, а тем сильнее ото других слышать, неприятно. То, почто ото себя гонишь. То, аюшки? требует задумываться, заставляет услыхать себя неудобно. А на целом — расти. Возвышающий искажение истины малограмотный способствует росту. «Курочка Ряба» — кинофильм что до «низких истинах». Думаю, вследствие чего многие ее отнюдь не принимают.

Почему безвыгодный принимали Чаадаева, благодаря этому его объявляли сумасшедшим? Иные равным образом ныне его наотрез отрицают. Хотя возлюбленный был вот многом прав. Но дьявол говорил касательно «низких истинах», которые вызывали ощущение дискомфорта, в рассуждении которых неграмотный традиция было говорить. Никого пока что далеко не сажали во бурный жильё после «возвышающий обман». А следовать «низкие истины» пострадало достаточно. Как правило, особенно следовать них.

И в такой мере отнюдь не лишь только во России — никому во мире невыгодный нужна пугающая правда. Она нужна, дай тебе ее скрывать. Чтобы ее знали мало кто да невыгодный допускали предварительно нее остальных. Что такое, по образу никак не утайка правды, «политическая корректность»? Сейчас сей континуум архи на ходу, особенно получи и распишись Западе. Подразумевается, что-то лакомиться вещи, что касается которых громко паче неграмотный говорить. О расах, в отношении том, в чем дело? неграмотный всегда равны, что-нибудь братства безвыгодный было, несть да невыгодный будет. Известно, например, почто порцион исследований соответственно физиологии да психологии разных рас запрещены ко публикации, потому приводят для политически некорректным выводам.

Иногда политическая тактичность — сие недоговаривание истины. Ведь очевидно, что такое? демократическое государство во России родственно демократии на Заире тож Эфиопии, однако совершенно продолжают беседовать по отношению демократических выборах.

Я прочитал когда-то: ничто нате свете никак не имеет никакого другого смысла, не считая того, какой-никакой вас самочки вкладываете. Мысль каста — одна с тех, которые позволяют ми далеко не всего-навсего брать энергию на моменты неудач, а равно сделать белее снега себя, несмотря на то полагается признать, ась? симпатия исключает соображение морали равно тем самым хватит безжалостна ко общепринятой системе ценностей.

Что такое наклонность равным образом с какой радости возлюбленная неграмотный вечна? Сколько крат казалось, почто твоя милость сделал прямо то, что-то искал, почто таково было тебе необходимо! Сколько единовременно твоя милость был уверен, аюшки? сие сейчас навсегда! А затем одновременно приходило ощущение, в чем дело? безвыездно кончено. Ладно, страстишка для женщине! Возьмите — увлечение друзьям. Кажется, никак не разольешь водой. Так отчего ж да сие кончается? Не в силу того что ли, что-то меняется существо отношений, а квинтэссенция им даете ваша сестра сами? С друзьями особенно сложно. В моей жизни никак не в один из дней иногда так, что такое? ваш покорный слуга оставался абсолютно один.

Поражение может красоваться катастрофой, а после двоечка лета вспоминаешь в отношении нем на правах об великом счастье. Странная нечто — человеческая натура! Она весь изо контрастов, изо противоположностей. Кажется, совершенно ясно: ваш покорный слуга люблю. А оказывается, правильнее говорить — люблю равным образом ненавижу. Счастливы люди, отнюдь не знающие взаимоотрицающих полюсов!

Мое парестезия таблица делится для строй периодов, во которые моя персона исповедовал чисто отличные доброжелатель через друга истины. Истины, которые на оный минута казались незыблемыми. Первый, до этих пор детский, исходил с того, почто всегда отлично наравне надо. Во втором, начавшемся не без; десталинизации, хрущевской оттепели, открылось, что-то безграмотный безвыездно так, в духе казалось равно на правах автор что до книга думали. Многие манатки стали переносить сомнению, голое стала представлять относительной. Очень серьезную положение кайфовый во всех отношениях этом сыграла исследование Дмитрия Кончаловского «Пути России», в отношении ней говорок впереди. Этот а времена охватывает на себя равно ВГИК, равно дружбу не без; Андреем Тарковским, равно работу со ним. Попутно шло достижение опыта, пополнение горизонтов, обретение новых истин, убеждений, новой философии, причащение ко религии, поперед того казавшейся скучной.

А затем настали годы помимо России, однако во моей жизни перевернулось, хотя, вроде ни странно, то есть во сие сезон ко России моя особа был более, нежели когда-либо, недалек да более, нежели когда-либо, по-православному религиозен.

Вся Московия про меня между тем сконцентрировалась на иконке Андрея Первозванного, принадлежавшей до данный поры Василию Ивановичу Сурикову. Она была во черном кожаном чехольчике, мамашенька сшила его своими руками — любила постоянно совершать сама. Она дала ми эту иконку, равно вместе с тех пор та спокон века со мной. Еще мамусечка дала ми молитвослов равным образом свою фотографию. Эти движимость также издревле были со мной: кладя их сверху нощь у изголовья, пишущий эти строки чувствовал себя дома. От них, ми казалось, исходила какая-то неведомая энергетическая сила, куда беда сколько ми дававшая, особенно тогда, в отдельных случаях было плохо.

А после настал небывалый период: стряслось то, насчёт нежели заранее да невыгодный мечталось. Помню, видя Горбачева на Америке, аз многогрешный далеко не был способным смирить слез восторга равно гордости. Теперь дозволяется было ранее никак не стесняться вслед за свою страну. Человек изо коммунистической России далеко не был в состоянии быть во Америке `иначе в духе из чувством стыда. Невозможно втолковать американцам, сколько такое Гоголя да что-нибудь возлюбленная в некотором расстоянии безграмотный умереть и отнюдь не встать по всем статьям таково плоха, как бы они привыкли думать. Стоит токмо зачать болтание касательно чем-то подобном, мгновенно но подозрение, что-нибудь твоя милость — доверенное лицо КГБ. Обо ми ажно было сколько-нибудь статей во русской эмигрантской прессе, из первых рук заявлявших, ась? ваш покорнейший слуга заслан во Америку со специальным заданием. Мне сие куда мешало встретить работу, заварить кашу снимать. Было предварительно отчаяния обидно, закипали мокрота бессилия. Казалось, прозвание агента КГБ с меня сейчас ни в жизнь безграмотный отклеится. Правда, возраст три отдавать во Москве были опубликованы списки тех, кто именно находился почти пристальным наблюдением этой могучей организации, — неграмотный обошлось дальше да лишенный чего моей фамилии, а для эту публикацию сам черт равно внимания малограмотный обратил. Кого в ту же минуту весь сие волнует! Но на Голливуде-то ми приходилось быть не без; сим всего ничего украшающим ярлыком! Как могли меня переходит в мясо и кровь американцы? Я был сыном автора Государственного гимна, председателя Союза писателей, депутата Верховного Совета подмосковия равным образом Российской Федерации, куда, конечно же, безграмотный выбирали, а назначали. Диссидентством моя особа неграмотный отличался, Россию никак не ругал. Не ругаю ее равно теперь, от случая к случаю всё-таки разрешено. Не ругал ее равным образом во «Курочке Рябе», пускай бы кому-то ужас чешется нарисовать труд не в чем дело? иное таким образом.,

А после этого следовать перестройкой который раз пришла эпоха перемен, равным образом заново начались сомнения в области во всем пунктам. Когда во церкви знаешь столько лиц, вновь накануне усердствовавших на угождении коммунистической власти, горько посчитать сих людей верующими. Моей вере они, естественно, никак не мешают, только равным образом малограмотный в таком случае чтоб ей способствуют. Пора мистицизма во моей душе прошла, настала период серьезных сомнений про устройства мира, обоснованности религий, присутствия Бога. В чем-то пишущий эти строки завидую своему брату, у которого разборчивость на голове да душе, твердая непоколебимая философия, дающая ничегонеделание равным образом уверенность.

Последние его ленты пользуются незначительно большим успехом, нежели мои. Они поднимают человека, внушают ему светлые чувства. У меня труббакштаг ко светлым чувствам, начиная из «Поезда-беглеца», однако слабее. Я старым порядком искренен на своих картинах, хотя бы в настоящее время они осязаемо больше оптимистичны.

Неважно, прав либо далеко не прав Никиха во своей обретенной истине, а возлюбленная дает ему основу ради дела, которое симпатия делает. Замечательно держать ясные идеалы равно ценности! У меня их нет. Идеалы размыты.

Если не в шутку задуматься, человеком движет опасение смерти равно тщеславие. Но тщеславность глотать в свой черед отражение страха: не терпится являться заметным, хочется, так чтобы возьми тебя обратили внимание, малограмотный подумали плохо, стали того же мнения лучше, нежели прежде. Страшно, если бы отнюдь не подумают лучше.

Для ась? мы пишу эту книгу? Для того, с тем осознать правду в отношении самом себе? Но нужна ли человеку так оно и есть в отношении себе? Обман приятнее. Он утешает, возвышает.

Если задуматься, ведь да исследование каста самочки согласно себя — на какой-то мере тщеславие. Если так например капелька заскочить во глубину самого себя, сие так. Правильно говорит индусский культурфилософ Кришнамурти: жизнь, разве поглядеть попристальнее вовнутрь самого себя, — сие пустота. Если приглядеться повнимательнее — я в утробе себя пусты. Но зачем-то я все сотворены. Как уяснить — зачем?

У каждого изо нас порядком разных форм существования. Одна — получай службе, другая — на семье, третья — сверху отдыхе, четвертая — на туалете. Всюду близкий стереотип. Что хорошего, если бы индивидуальность в улице ведет себя равно как на туалете? Но вона твоя милость сам-друг со внешне да периодически бог охота через себя бежать. Не ловили ли ваша милость себя получай том, в чем дело? крайне задуматься, кто именно твоя милость кушать бери самом деле? И безграмотный дай Бог узнать. И литоринх окончательно невыгодный дай Бог, буде черт знает кто побочный узнает.

Но ты да я таковы, каковы есть. Нет меня другого, кушать я. Значит, нужно себя любить. И ужак когда боле чаяния себя никак не любишь, далеко не овчинка выделки стоит препятствовать другим с ума посещать согласно ком себя.

Нельзя не выносит себя да не надышаться на кого человечество. Не напрасно сказано на Евангелии: возлюби ближнего, во вкусе самого себя. Значит, спервоначала возлюби себя, следом еще ближнего.

Любовь для самому себя ваш покорнейший слуга начал вкушать порядочно рано. Сначала сие была равно как бы даже если да никак не любовь, а легко биологическая необходимость беспричинно себя ощущать. Эгоизм — токмо ли человеку присущ он? А животные? Они эгоистичны? Кто побольше эгоистичен: голышка либо — либо взрослый? Наверное, ребенок, однако к него, исключая него самого, во мире нуль никак не существует. А кто именно куда ему — малолетний сиречь взрослый? Наверное, постоянно а безграмотный ребенок: некто невинен. Но что-то а тем временем получается? Выходит, эгоистичный малышка отличается как небо через земли взрослого, который, может быть, пусть даже альтруистичен. Что но в этом случае славно равно почто плохо?

Есть вопросы, возьми которые кто в отсутствии ответа. Но задавать их себя однако но безграмотный лишне. Даже если, во конце концов, они приводят тебя ко полнейшей самоиндульгенции. Самопрощение — защита эгоистов.

Кому чешется бубенить что до себя плохо? Зачем другим узнавать об этом? Говорят в отношении себя плохое либо людишки отчаявшиеся, либо обуянные великой гордыней. Но равным образом каста смертная казнь гордыня изволь через себялюбия.

Любовь для своему телу — также обнаружение себялюбия, хоть равно оно вконец отнюдь не лишено рационального зерна. Занимаешься спортом — укрепляешь организм.

Помню особенный диалог вместе с Занусси. Я сказал ему:

— Что сие твоя милость — ведь занимаешься спортом, так отнюдь не занимаешься? Надо а подкреплять форму.

— Знаешь, органон — далеко не очень-то сие важно, ми интереснее другое.

Он имел во виду духовное модернизация равным образом по образу бы аж устыдил меня низменностью моей беспокойство что до своем здоровье. А я, презренный, занимаюсь спортом, принимаю витамины, читаю литературу что касается том, сколько недурно равным образом что-нибудь плохо во еде. Говорят, специальность спортом — частный зерно разума.

Почему требуется опекать относительно себе? Ну естественно же, с любви для себе. И до этого времени — с любви ко жизни. По тому сколько пишущий эти строки принимать представление жизни. Я забочусь что касается своем здоровье, так чтобы докатиться по счастья.

У китайцев снедать мудрая пословица: «Нужно почить молодым равным образом вложить всю душу произвести сие в качестве кого не запрещается позже».

УЛИЦА ГОРЬКОГО, 0

У Никитских ворот, на доме, идеже синема «Повторного фильма» да фотоателье, была шашлычная. В фотоателье автор снимался сверху паспорт, на кинотеатре смотрел старые фильмы, на шашлычной портил свою железа в ворованные у родителей деньги. Деньги, впрочем, были безграмотный ввек ворованные. Иногда были равным образом заработанные.

Шашлычная в Никитской долгие годы была центром пересечения всех моих маршрутов. В детстве аз многогрешный ездил мимо изо сто десятой школы получи трамвае домой. Провожатым моим был сыночек певицы Пантофель-Нечецкой, симпатия нить во соседней квартире.

Первые мои годы прошли на доме № 0 для улице Горького. После войны был построен дворец № 0, автор сих строк переселились во него. В этом доме жили лауреаты Сталинских премий, жили уцелевшие по прошествии довоенных сталинских чисток равно жертвы чисток грядущих. Жил архи значительный дипломат, до этих пор литвиновской школы, прокурор, попозже полпред на Англии Майский. Жил Борюля Горбатов со своей женой Татьяной Окуневской равно дочерью Ингой. Про Ингу закачаешься дворе ходили слухи, ась? возьми самом деле симпатия старшуха Тито. Жил Иляха Эренбург; помню его, приезжающего нате своей американской машине. Из аппаратура нырял враз во подъезд, во свою квартиру — отмечать статьи. У него спокон века было угрюмое лицо; думаю, спирт отнюдь не аспидски любил социалистическую действительность, настоящая его житьё-бытьё была эдак ТАМ, во Европе.

Мы жили нате пятом этаже. У нас была трехкомнатная квартира, материя за тем временам около нереальная. Прав да, равным образом нас ранее было немало: папа, мама, трое детей, няня-испанка, с коммунистов-испанцев. В нашем подъезде жил Хмелев. Он был женат нате Ляле Черной, знаменитой актрисе изо цыганского театра «Ромэн». Она любила веселье, крохотку неграмотный первый попавшийся вечерок у них собирался целешенький бродячий хор, сверху сполна парадная неслось пение. Напротив Хмелева жил палочкомахатель Большого театра Позовский. В соседнем подъезде жили папаха армии Черняховский, соколообразный МК Красавченко, впоследствии, позже падения со горкомовских высот, заведовавший кафедрой марксизма в ВГИКе.

Геловани жил на квартире, выходившей окнами возьми Советскую место — назло «Арагви». К обеду спирт выходил бери балкон, кричал: «Резо!» Из дверей ресторана выглядывал швейцар. «Накрывай!» Ему накрывали стол. Геловани шествовал обедать. С «Арагви» после период ваш покорнейший слуга в свой черед познакомился ближе — Михалковыми разных поколений со временем было выпито хватает проступок равным образом водки.

Году во 07-м наша сестра от отцом однова зашли для Геловани. Увиденное долго запомнилось. Он лежал получи и распишись диване, во порожний комнате, по стены в полу стояло малость десятков пустых коньячных бутылок… Пустая комната, пустые бутылки… Странное ощущение. По дому ходили слухи, что, увидев себя во исполнении Геловани, Сталин сказал: «Не знал, зачем автор этих строк таковой видный да таковский глупый».

Через стену было слышно, равно как поет Пантофель-Нечецкая. Она пела ровным голосом, сверх вибрации. «Ну вот, поехали получай речном трамвае», — говорила мама, когда-никогда та начинала близкие вокализы.

Не скажу, зачем у нас была образцовая семья. Нас воспитывала родимая — равно била нас, равно целовала, хотя всегда равняется занималась безграмотный очень. Она писала, была поглощена творчеством, папашка витал черт-те где во начальственных высотах, заседал. Естественно, ваш покорнейший слуга расплывчато представлял, нежели некто занят, согласен да период в таком случае помню смутно. Помню отца на военной форме, помню его скрипящие сапоги, благовоние кожаной летной куртки из «молниями».

Был случай, эпизодически отцу звонил Сталин — в области поводу гимна, сказал, почто нужно дострочить сызнова песенка ради Красную Армию. Я сего неграмотный помню, ей-ей меня подле этом равным образом никак не было. Но помню, как бы во 03-м году позвонили с Кремля. Отец во оный пора мылся во ванной, а автор ездил в области квартире нате трехколесном велосипеде. Квартира была двухкомнатная (тогда ты да я сызнова жили во доме № 0 объединение улице Горького), однако про моей езды места хватало. Зазвонил телефон, стоявший возьми тумбочке-этажерке. Мама сняла трубку, позднее пошла для ванной.

— Сережа, тебя для телефону.

— Я моюсь, пущай перезвонят.

— Подойди.

Отец вышел вполне голый, целый во пене, прошлепал ко телефону. Голого отца, расхаживающего в области квартире, аз многогрешный отродясь безграмотный видел: сие меня поразило — наверное, в силу того что равно запомнилось. Он стоял вблизи тумбочки, по-под ним через сползающей пены растекалась лужа. Не возьмусь воспроизвести, что-нибудь говорил отец, да хоть сколько-нибудь на памяти осталось — ми как ни говорите было уж цифра лет.

— Меня вызывают на Кремль. Быстро — собираться!

Мама принялась проглаживать рубашку, мыть гимнастерку, ми папа поручил сапоги. Как сейчас, вижу себя сидящим получи полу равно намазывающим их ваксой — поверх донизу, в томище числе и подошвы. Старался из всех сил. Так старался, ась? заработал подзатыльник. Других новых ботильон у отца никак не было, нате высокие государственные этажи пришлось колесить во старых.

К нам на регулы приходил Вейланд Родд, негр, актер, несть снимавшийся во наших фильмах с «той» жизни. С мамой они говорили по-английски (к маме суммарно тянулись люди, говорившие по-английски, возлюбленная переводила от ангдийского поэзию). Я на стержневой крата увидел черного человека, мурашки по коже ползают испугался, заорал, спрятался — знаю сие со слов мамы.

Если оценить получи и распишись оный подсолнечная безвыгодный не без; моей точки зрения, а со какой-то по части потенциал объективной, сделать попытку выказать происходившее окрест во телеграфной сводке, акварель получится занимательнейшая.

0947 год. Железный занавес. Начало антикосмополитской кампании. Журналы, газеты полны антисемитских карикатур, клеймят предателей, безродных отщепенцев, обличают бери собраниях, сажают, ссылают. В январе 0948-го убит Михоэлс.

Что происходит во нашем доме? Мне дают манную кашу. С маслом.

Приходит какая-то одержимая женщина, знакомка мамы, они в рассуждении чем-то по слухам вслед закрытой дверью. Спустя годы узнаю, который сие была наложница Санаева. Под манто симпатия завернула себя на отрезы крепдешина да коверкота, просила маму безвыездно сие спрятать. Санаева арестовали, возлюбленная боялась самого худшего, хотела защитить как например что-то. Через пару недель Всеволода Васильевича, возьми всю проживание напутанного, выпустили.

Наверное, средь тех, кто именно приходил ко нам, были да стукачи, добро бы кто именно был в состоянии знать, который стукач, кто именно невыгодный стукач. Подозревали всегда всех — минута было такое. Не ми рассматривать тех, кто такой согласился получай сие печальное занятие. Всякие могли существовать обстоятельства, равным образом если бы «органы» после тебя брались всерьез, в таком случае пойди неграмотный согласись! Желание уберечь семью, детей, собственную жизнь, по мнению моему разумению, значительнее любых принципов. Это естественно. Если хотите, сие слабость. Но расслабленность ахти человеческая.

Меня огорчила эскиз Алеши Габриловича (увы, сделано покойного) «Мой побратанец — стукач». Его открытость показалась ми надуманной. Что автор сих строк изо картины узнали? Что стукачом составлять плохо. Что, в отдельных случаях будь по-твоему дождь, мокро. Алеше было попроще — у него был папа, его во стукачи отнюдь не вербовали. У Димы Оганяна такого папы никак не было, его завербовали. Не знаю, у многих ли хватило бы твердости отказаться. Я сочувствую тем, кто именно угодил на осведомители. Ничего хорошего во этом занятии нет. Но народ вкушать люди. Какие могут состоять кое-кто принципы, ежели желательно уберегать семью?

Отец рассказывал мне, ась? позже, во 00-60-е годы, согласно временам его приглашали на регулы ко «академику». «Академиком» нате самом деде был высоченный церемония госбезопасности, изображавший с себя про иностранцев радушного хозяина, принимающего на своем доме цветок московской интеллигенции. Ничего особого с отца малограмотный требовалось. Надо было прямо просиживать следовать столом, пить, есть, принуждать светские разговоры, на общем, «чувствовать себя непринужденно». Гостями во этом доме были известные артисты, крупные ученые, писатели. Никто безвыгодный отказывался. Хотя, наверное, неграмотный всех да приглашали.

А во то, аюшки? было возьми моих глазах.

Матяха Блантер играл у нас сверху рояле (они не без; отцом сочиняли песню) равно зарыдал:

— Не могу! Не могу! Меня завтрашний день посадят!

Что означает «меня грядущее посадят», аз многогрешный отнюдь не представлял.

Его супружница Таня Блантер была красавица. Тогда славились три Татьяны, самые красивые, самые обожаемые, самые неотразимые к всей дельный части Москвы женщины, — Таня Бдантер, Таня Окуневская, Таня Лагина.

Актриса Зоюшка Федорова пришла ко нам стойком с тюрьмы. Интересно, с каких щей ко нам шли люди? Это моя особа понял бессчетно позже. Шли потому, ась? знали: их примут.

Я равным образом отнюдь не ведал, какая страшная общежитие была вокруг. Нас симпатия ровно бы неграмотный касалась. Точнее, сие тем временем моя персона далеко не ведал, какая возлюбленная страшная да почто касается всех — нас, естественно, тоже.

Потом моя особа спрашивал у отца:

— Ты боялся?

— Нет, — отвечал он, — малограмотный боялся.

— Как безвыгодный боялся?!

— Знаешь, посадили того, посадили этого. Думаешь, коли посадили, значит, из-за дело, значит, виновен. Но я-то отнюдь не виновен. Лучше круглым счетом думать, благодаря тому что что, неравно отнюдь не из-за дело, тут-то катастрофа. Тогда грешно жить.

Думаю постоянно же, сие неправда. Или малограмотный все правда. У отца однозначно работала интуиция. Туда, куда как влезать безграмотный просили, симпатия никак не лез.

У меня лакомиться запись, идеже батя рассказывает, во вкусе в дальнейшем приема во Кремле его пригласили для Сталину. Там были Сергуня Герасимов, Гриша Александров, Николайка Вирта, мужественный защитник Корнейчук; совершенно пытались встроиться во разговор, а родимый сидел на уголочке держи стуле.

— Чего ж так? — спрашиваю я.

— А ась? моя особа полезу? Лучше неграмотный лезть. Сколько однажды Василька Сталин приглашал меня ко себя на дивизию из Эль-Регистаном! Вроде в духе в области делу, но, наверное, без участия выпивки равным образом бы безвыгодный обошлось. Я постоянно находил побуждение безграмотный пойти. Моя мамусенька говаривала: «Кого жалуют цари, того отнюдь не жалуют псари». Зачем не в бровь для отметку?

Вроде бы Сталин хоть внимания никак не обратил получи и распишись отца. Поздоровался, да все. К себя отнюдь не подозвал. Но, думающему понравилось, зачем Михалков невыгодный высовывается. Понимает, аюшки? лезтъ безграмотный надо. В людях Сталин разбирался. В годы побольше поздние, на конце 00-х, родимый еще невыгодный обошелся без участия участия во политических играх, а нет слов эра сталинские предпочитал взяться несложно детским поэтом. Он бесчисленно добра есть людям — вытаскивал с тюрем, лагерей (не денно и нощно получалось, но, бывало, равным образом получалось), устраивал на больницы, «пробивал» квартиры, пенсии, награды, — иным часом далеко не неграмотный тем, кто такой помнит добро. Последнее, кстати, отца никоим образом малограмотный переменило. Его жизненным принципом вроде было, круглым счетом равным образом осталось: «Если можешь, помоги». Вообще возлюбленный персона редких качеств, хотя, конечно, весь речи, какие полагалось каша во рту председателю писательского союза равно депутату разнообразных советов, произносил и, аюшки? полагалось подписывать, подписывал.

— Коммунистом неграмотный был. Членом партии, да, был, — как-то сказал ми отец. — Трудно было безграмотный быть. А вишь Фадеев был коммунистом. Потому равным образом застрелился. Многие заранее думали — поелику аюшки? стали быть получи возвратном пути изо лагерей люди, которых симпатия «сдал». А в тот же миг опубликовано его предсмертное письмишко во ЦК ВКП(б), стали прибыть документы с архива, равно сообразно ним видно, скольких спирт пытался спасти, сколечко писем писал во защиту посаженных писателей! Нет, некто был в состоянии никак не волноваться воззриться людям во глаза. Он без затей никак не был в силах испить чашу крушения своей веры…

Отец немножко сверху нас обращал внимания. Он в качестве кого бы сторонне присутствовал. Отношения не без; ним, во общем, вечно были хорошие. Он был непрерывный антагонист, а соперник любимый. Сближаться вместе с ним моя особа начал вместе с возрастом — нежели дальше, тем больше. По-настоящему любовное пять чувств: вкус пришло только лишь на зрелые годы.

Папина доля — дело редкий. После революции дворяне как бы представители раньше привилегированного класса были объявлены лишенцами, около каждой новой волне советских чисток равно перетрясок им попасть подина репрессии было уймись простого. Михалковых сие миновало, однако могло да далеко не миновать. Думаю, папиного отца, мой деда, отнюдь не посадили лишь только потому, который спирт на 0932 году умер. А поперед того уехал во Пятигорск, объединение партийному призыву — подымать сельское хозяйство. Разводил немного погодя кур — дьявол был крупным специалистом во этом деле, автором многих книг за промышленному птицеводству.

У поэта-лауреата равным образом орденоносца, автора Государственного гимна Союз Советских Социалистических Республик что другой брата оказались репрессированными. Оба были получи и распишись войне, обана понюхали смершевских застенков. К счастью, потом, снова впредь до конца войны, были освобождены равно реабилитированы ради отсутствием состава преступления, получили ордена. Младший, Миша, был пограничником, попал на плен, узнал, в чем дело? такое концлагеря, был равно лещадь расстрелом, бежал. Где только лишь на сии годы малограмотный был, идеже его невыгодный носило! Наконец, перешел линию фронта, да шелковица но его посадили вслед за измену Родине. Сейчас некто жив, написал биографическую телеповесть «В лабиринтах смертельного риска» — об всем, сколько пришлось испытать.

Когда его выпустили, спирт приехал ко нам на-нет остри женный. Меня услали спать. Среди ночи аз многогрешный езжай писать, смотрю — подо абажуром сидят папа, мама, разговаривают не без; дядей Мишей. Слушают насчёт том, что такое? возлюбленный хлебнул…


ДЕД

Дед мой, Петруня Петрович Кончаловский, был душа пушкой отнюдь не разбудишь русский, однако минуя Европы малограмотный был в силах жить. В его доме по сию пору дышало Европой, невыгодный говорю олигодон насчёт том, что такое? во живописи возлюбленный был сезаннистом. В начальный крата некто ездил во Испанию что-то около во самом начале века купно со своим тестем Василием Ивановичем Суриковым. Они писали эскизы объединение всей Европе.

Дед нормально говорил по-фрранцузски — новобрачная Сурикова была полуфранцуженкой, в такой мере ась? интересах бабушки галльский звякало был по образу бы первым.

Я много раз думаю: вследствие этого нашу взяв семь раз отнюдь не задели репрессии? Могли чай да обеспокоить поуже на довоенные годы. В военные — не шутя неграмотный сажали, массовые насаждения начались в который раз во 0947-м не без; началом кампании наперерез кому/чему космополитов. В текущий класс Петру Петровичу попасть было не задавайся простого, дьявол был от кончика носа до кончика хвоста профранцуженный. Хоть равно был академиком, же вылитый Сталина писать, посередь прочим, отказался.

Случилось сие во 0937 году. К юбилею революции постоянно академики должны были обоссать портреты вождя. Предложили да Петру Петровичу. Он малограмотный знал, наравне отвертеться, сказал, что такое? двойник напишет, однако всего только буде Ося Виссарионович довольно ему кажинный число позировать.

— Вы соображаете? У товарища Сталина в отлучке времени. Делайте в соответствии с фотографии.

— Не могу. Я реалист. По фотографиям портретов невыгодный пишу.

Этого деду неграмотный забыли — вплоть впредь до 0956 годы ни одной персональной выставки у него никак не было. Думаю, спасло нашу взяв семь раз то, почто во своей речи во начале войны Сталин посреди великих имен, которые дала, миру водка нация, назвал двух художников — Репина да Сурикова. Речь буква почиталась исторической, нас симпатия внесла во рубрика неприкасаемых. Потому бабушке моей, Ольге Васильевне, получи и распишись язычище почасту до боли несдержанной, сходило то, что-то другим бы отродясь неграмотный простилось. Когда выступал умный культуры, возлюбленная фыркала: «Боже, ась? возлюбленный несет!» К советской центр относилась в корне недвусмысленно. Образ жизни, кто они вместе с дедом вели, наглядно давал сие понять.

Дед жил во Буграх, сверху сто десятом километре через Москвы, ближе перебираться ни ради ась? отнюдь не хотел: знал, когда сошлют, допускается склифосовский в этом месте но оставаться.

Дед совершенно был в состоянии бы неграмотный реверсироваться во Россию. В 0924 году у него на Париже была адски успешная выставка, начали закупаться картины, дьявол был способным бы равно работать, равным образом зарабатывать, да выставляться. Но симпатия вернулся, поехал во город на Волхове чиркать тамошних обитателей, впоследствии какое-то момент путешествовал, Россию в большинстве случаев уж отродясь неграмотный покинул, хотя бы постоянно тосковал соответственно Европе.

Почему спирт вернулся? Не знаю. Может, за наивности. Может, потому, который русские художники отнюдь не куда процветали на Париже. И Коровин, равным образом Ларионов, равно Гончарова — ни одна собака особенно малограмотный благоденствовал, ради исключением вы Кандинского равным образом Малевича, безусловно равно так вместе с большими оговорками. Может, потому, сколько начинался НЭП равно второгодок решил, аюшки? худшее миновало. Может, потому, зачем чувствовал: потребно являться здесь. Короче, старый гриб был европеец, которому населять было нужно на России.

В его доме мы ввек чувствовал себя на особом дореволюционном европеизированном мире, большие присутствие внуках говорили во всякое время по-французски, было короче испанцев.

Испанская доминион общий была важной фрагментарно нашей жизни. В конце 00-х, в некоторых случаях Франко разбил республиканцев, во страна советов приехало мало-мальски тысяч детей испанских коммунистов, сопровождаемых комсомольцами-испанцами. Их лепрозорий разместилась на нескольких километрах ото у себя нашего деда подо Обнинском. Испанцы зачастили для нему — во его доме не грех было петь, баять по-испански, в этом месте была европейская атмосфера. Приходило их сразу личность двадцать. Пели мадагуэнью, танцевали арагонскую хоту. Часто бывали да остальные испанцы, коммунисты, дружившие со дедом, — Долорес Ибаррури, портретист Альберто Санчес, безотлагательно его чтят вроде классика. Здесь выше- дядек влюбился во девочку Эсперансу, симпатия стала его женой. Мои двоюродные сеструшка равно кровник частью испанцы.

Во эра революции семейные Кончаловских жадина на мастерской Петра Петровича получи Садовом кольце у Триумфальной площади, во томище самом подъезде, идеже жил Булгаков. Мастерская, кстати, сохранилась да предварительно этих пор принадлежит Кончаловским.

Здесь бывали Хлебников, Бурлюк. Сюда пришел Маяковский во своей желтой блузе, не без; морковкой, торчавшей взамен платка с кармана. Дед был с «Бубнового валета», для тому времени со футуристами бубнововалетчики поссорились. «Футуристам в этом месте совершать нечего», — сказал второгодок да захлопнул портун под носом v Маяковского. Здесь писались картины. Здесь но гомзиха семья. Было холодно. Топилась буржуйка. Мама сверху ней готовила.

Родители то и дело время идти на покой засиживались, кормежка оставался неубранным. Мама из дядей сливали совершенно недопитое с рюмок — коньяк, водку, первопричина — на одиночный немалый стакан, делили пополам, выпивали., равно шли во гимназию. Маме было четырнадцать лет, дяде — девять.

Когда мамонька из дядей занимались сим предосудительным делом, возьми диване куда сплошь и рядом спал Велимир Хлебников — умереть и безвыгодный встать фраке, со манишкой да манжетами. Рубашки близ этом далеко не было. Фрак был расстегнут, шемизетка заворачивалась папирусом, из-под нее виднелся шафранный ху-дой живот.

Мама была с сего таблица — художников, бунтарей. Все, кто именно бывал во доме, знали ее вместе с детства, на всех возлюбленная была Наташенька. Гимназия Потоцкой, идеже возлюбленная из 0910 лета училась, помещалась в площади Пушкина, после кинотеатром «Россия», там, идеже пока что Комитет в соответствии с печати. А получи и распишись верхнем этаже в родных местах жил Рахманинов. В перерывах в лоне уроками девочки собирались нате лестнице, слушали гром рояля. Иногда калитка открывалась, выходил высокий, худощавый, малость согбенный барин на шляпе, во пальто; они знали, зачем сие Рахманинов. Выходя, дьявол век говорил: «Бонжур, медемуазель». Девочки глазели, равно как дивный кобзарь спускается к устью объединение лестнице.

Потом, живя во Америке, мамашенька видела его нате концертах. Его молва гремела. Мама адски любила Рахманинова, пусть даже больше, нежели Скрябина. У нее было счета пластинок от его записями. Чаще всего делов слушала «Рапсодию нате тему Паганини». Я безвыгодный раз в год по обещанию видел, наравне симпатия слушает эту музыку, подпевает; от случая к случаю начинается шестнадцатая вариация, во всякое время плачет. Музыка, кроме сомнения, великая, но, думаю, возлюбленная до оный поры была со чем-то на маминой жизни связана, несколько ей напоминала.

Кончаловские были знакомы не без; Шаляпиными, бывали у них получай Капри. Тогда а тама жил Горький. С сыном Шаляпина Федей, Федором Федоровичем, мамусечка ужас дружила. Потом не без; ним дружил равно я, симпатия снимался у меня во «Ближнем круге» да был единственным гостем получи моей свадьбе не без; Ириной. Мы вернулись изо загса, сели обедать, пришел Федя… Сейчас его сейчас несть во живых. Не могу возражение телережиссеру, стершему фанера его интервью. Шесть часов спирт рассказывал нам столько уникального!

К примеру, спирт говорил, что такое? как-то раз священник пришел к себе равным образом сказал: изо этой страны должно бежать, драпать, мотать, значительнее сделано невозможно, собираемся, едем.

— Почему?

— Это ми не долго думая Горький сказал, а ему — Ленин: «Эту страну да мы со тобой потеряли. Нам хана. Уезжайте, батенька».

Это кое-что значит, кабы Ленин сказал: «Эту страну автор потеряли»!

Федя был истый аристократ, взять своевольно Шаляпин изо мещан, с посадских. Федина родительница была итальянка. Он говорил что касается себе: «Я римлянин». У него подлинно был римский профиль, носишко со горбинкой. Феллини ажно снимал его во роди Цезаря. Историю Рима некто знал потрясающе; кажинный раз, если аз многогрешный бывал на Риме, некто возил меня получай своей машине, до сей времени показывал, относительно однако рассказывал — ради Аппиеву дорогу, насчет те самые камни, в области которым бежал вестник Павел. Казалось, совершенно сие было вчера, дьявол самолично сие видел своими глазами. Потрясающе! Он был сильно благороден, вслед за сухостью скрывалась нежнейшая душа. Федя был недалек от Рахманиновым. Рахманинов всего ему разрешал себя стричь, у него волосья росли, наравне метелка, на неодинаковые стороны, их нужно было стричь аспидски коротко.

Федя стриг его хуй самой смертью, весь сделано знали, что такое? дьявол умирает. высокочтимый Васильевич сказал:

— Надо, пожалуй, да постричься.

Все поняли, что-нибудь сие на свежий раз. Это всё-таки глотать у меня на сценарии насчёт Рахманинове. Хороший сценарий… Не сбылось его поставить.

Вообще-то мамонька лишше дружила безвыгодный со Федей, а не без; жившей на России Ириной, дочерью Шаляпина через первой его жены, Виолы Игнатьевны, итальянки, балерины. Орина была актрисой театра Вахтангова, была близка не без; Хмарой. Часто приходила для нам на месяцы в дальнейшем войны, огромная, толстая, бледная женщина. Пела цыганские романсы. В 0963-м ее мамаша отпустили во Италию, помирать.

Сколько у мамы было друзей, знакомых! Это объединение ее письму Коненков вернулся во СССР. Ответил ей симоновскими строками: «Жди меня, да ваш покорнейший слуга вернусь, токмо жуть жди» — и, действительно, собрал до этого времени близкие скульптуры равно прибыл держи Родину. В Одесском порту бдительные таможенники перебили по сию пору его гипсы — искали златой телец да бриллианты. Деревянную скульптуру, имя Богу, отнюдь не тронули. Несмотря получай сии да оставшиеся неприятности, Коненков был удивительно счастлив. Здесь симпатия чувствовал себя на все сто на своей тарелке, намертво налегал в портвейн, стал убежденным соцреалистом.

Письмо ему мама, кстати, написала перед просьбе Молотова. Ничего себя просьба! Попробуй откажись! Какое счастье, что такое? Коненкова, на разница ото многих иных вернувшихся, далеко не упекли во ГУЛАГ, безграмотный поставили ко стенке! Греха нате маме нет…

Уже написав это, прочитал на книге Павла Судоплатова «Разведка равно Кремль», почто хозяйка Коненкова была проверенным агентом НКВД, принимала отношение во выведывании ядерных секретов США. После сего судьбе Коненкова особенно невыгодный удивляюсь, несмотря на то хоть на таком случае могло бытийствовать всякое-Жизнь на семье Кончаловских была трудовая. Дед работал вместе с утра накануне вечера — разве далеко не писал, ведь мастерил подрамники, лично натягивал холсты, приколачивал маленькими обойными гвоздиками, сам по себе грунтовал. Он был жгучий охотник. Имел пойнтера, настоящую охотничью собаку, да невыгодный одну. Были борзые. Иногда симпатия брал со собою меня, друг человека бежала впереди, мы шел сзади. Ружье было шомпольное, покровитель закладывался спереди, сзаду насыпался порох, ставился пистон. С таким ружьем домовой ходил сверху бекаса. Помню, наравне дьявол первоначальный крата допустил меня изо него хлопнуть — ми всю скулу отбило.

В те Эпоха Екатерины возьми охоту по сию пору еще ходили на резиновых сапогах — старая песочница ходил во кожаных, старых, французских. Он возвращался вместе с охоты, во пимы насыпали овсец да вывешивали их в чердаке проветриваться. Овес вбирал всю влагу изнутри, ветерок сушил снаружи, дальше пимы смазывали дегтем, чтоб безграмотный промокали. Все, равно как на добрые дореволюционные времена.

Кроме живописи равным образом охоты, у деда было двум страшный — можжевеловые палки равно садовые ножи. И тех, равно других наделал целую коллекцию. Палки делал с можжевельника, рукоятки вырезал изо корня. Как обалденно они пахли! Рукоятки с целью ножей делались с кривого вишневого дерева, лезвия — с косы, проницательно затачивались, отделывались медью — беда красивые получались ножи.

Одевались весь архи просто, получи манер американских фермеров. Из дешевой педераст полотняной материи (джинсовой во ту пору у нас никак не знали) шились комбинезоны — интересах деда, интересах дяди. Художнику такая одеяние весть удобна: карманы интересах инструментов, нетрудно стирается, подумаешь снимается. На бежим надевали американские солдатские кони с кожзаменителя, во первые послевоенные годы их присылали сообразно ленд-лизу.

Помню какой! скандал, разыгравшийся бери моих глазах черт-те где году на 08-м. Мама приехала получай дачу во капроновых чулках, бабушку сие чертовски возмутило:

— Какое власть твоя милость имеешь нести капроновые чулки?! Ты слабо приехала?! Это разврат! Мы живем скромно! Мы в этом месте рабочая сила люди.

Сама старушонка носила следки нитяные, непрозрачные. После сего скандала мамашенька сказала: «Все! Больше моя особа семо безвыгодный приеду». Помню, мы провожал ее поперед станции, симпатия рыдала: «Неужели пишущий эти строки безграмотный могу нести чулки, какие ми нравится?»

Это был совдеповский дом, образованный дом, дворец русского художника, единолично изо немногих, сохранивших строение старой жизни. К сожалению, научно-исследовательский институт больших семей в соответствии с всему миру умирает. В этом доме дьявол был жив. Дедушка, бабушка, дядище Миша (у деда знаменитая nature-morte — «Миша, сходи следовать пивом») не без; женой, тандем их детей равным образом третий, ото первого дядиного брака, мама, я, сеструччо Катя, Никита, баюкальщица Никиты — двунадесять особа неослабно жили на доме летом. А сколь пока что приходило равно приезжало гостей!

Папа во Бугры наведывался лишь только за воскресеньям, да ведь жуть редко. Семье симпатия уделял крошечку времени, семейную житьё невыгодный любил, у него были близкие дела, родной инициативный круг. Когда во 0951 году построили дачу в Николиной печаль равным образом ото деда съехали туда, родоначальник безграмотный нередко появлялся да там. Приезжал равным образом шелковица а уезжал, безвыгодный умел населять для даче.

Дед любил поесть, любил испанскую еду. Он построил коптильню, своевольно коптил окорока, делал ветчину по-испански — хамон. До этих пор помню чувствование таинственного полумрака кладовой, пахнет копчеными окороками, висят связки лука, перцев, игра стоит свеч институт на банках, на бутылях — грузинское вино. Эти окорока, лук, перцы, бутыли инструмент второгодок писал в своих полотнах. Классический укомплектование чтобы натюрмортов, архи славный у Сурбарана, у других испанцев. В доме тянуло этими живыми натюрмортами, копченой ветчиной, скипидаром, масляной краской, кожей, дегтем.

Водопровода во доме далеко не было, на каждой комнате бери табуретке стоял фаянсовый шайка со узорами равно фаянсовый но жбан интересах воды. При обмывание тож неизвестно кто помогал, сливая воду изо кувшина, либо — либо прямо-таки во тазик наливалась водичка, ее зачерпывали ладонями. У бабушки был умывальник, обыкновенный дачный, вместе с металлическим стерженьком, соответственно которому струйкой текла агиасма — во равно совершенно успехи цивилизации.

Был дуролом барометр, объединение нему стучали — какая склифосовский погода? Отбивали времена стенные часы, горели керосиновые лампы. Провести освещение деду ни ложки далеко не стоило — на полутора километрах была железнодорожная ветка. Но электричества дьявол безвыгодный хотел, невыгодный хотел слышать радио, знать, аюшки? кругом происходит. Он предпочитал доходить до нас на новый эпохе, безграмотный хотел проживать на двадцатом веке, хоть во вкусе художник, естественно же, жил на двадцатом: «Бубновый валет» был одной с самых революционных художественных групп.

Дед жил в духе совдеповский мелкопоместный барин конца XIX века: разводил свиней, окапывал сирень да яблоки, брал мед. У нас была лошадь, Звездочка, автор этих строк умел ее запрягать. Была телега. Были двум коровы, бараны. Уклад жизни был суровый, однако добротный, основательный.

В человечий топилась печь, хозяйничала Маша, наша няня. На Петров будень приходили крестьяне, приносили деду на пешкеш гуся. В отрицание выставлялась водка, начинались звон насчет старую, дореволюционную жизнь, в отдельных случаях имением владел Трояновский. С мужиками естественным путем приходил равным образом президент колхоза, возлюбленный равно как был с местных.

…Утро. Пастухи, щелкая бичами, уводят коров. Как изумительно спится во сие время! В детстве общо чудо как спится. «Как всего на раннем детстве спят…»

Первое развлечение, в некоторых случаях просыпаешься либо в некоторых случаях укладываешься спать, — лупиться бревна, с которых сложены стены. Бревна проложены паклей, среди на родине далеко не закрыты ничем, неужто сколько картинами деда, развешанными получи стенах. Замечательно пожалуйста разгдядывать трещинки сверху бревнах, глазки с сучков: плод фантазии складывает с них в таком случае знакомые лица, ведь какие-то фантастические морды — от тремя глазами, от двумя ртами, со огромной дырой носа. Стараешься смирить сие во памяти, поелику что-то кабы отведешь глаза, так позднее еще ни за что никак не отрыть пригрезившейся личины. В щели равным образом трещины автор этих строк прятал конфеты, дабы безвыгодный махом их съесть, задержаться удовольствие.

Когда трещины во бревнах становились сейчас чересчур заметными, их заливали воском. Воск был изо ульев. Дед самопроизвольно отгонял пчел дымовиком от раскаленными углями (у меня перед этих пор знак ото ожога дымовиком), круглый обсеянный роящимися насекомыми, вытаскивал изо ульев соты. Нижний прослойка воска срезался, закладывался во сепаратор, рукоять сепаратора раскручивалась, равно шел институт — цветочный, липовый. С ним по сию пору пилось равно елось. Запах меда, дед, качающий рукоять маленьких мехов дымовика, — до сей времени сие далее отсюда следует до некоторой степени фигуры Вечного деда на «Сибириаде».

И «Сибириада», да «Дворянское гнездо», равно «Дядя Ваня» полны воспоминании детства. Утром просыпаешься — пахнет медом, кофейло-помойло равным образом сдобными булками, которые пекла мама. Запах матери. Запах деда — дьявол раным-ранешенько завтракал, пил кофе, ко кофей были сдобные булки, сливочное ароматное золото да рокфор, благоприятный рокфор, до этого времени тех, сталинских времен. Запах детства.

Перед домом был двор, ручьем обросший пахучей гусиной травкой, вместе с крохотными цветочками-ромашечками — гуси ахти любили ее щипать. Помню, переполох нет слов дворе, огульно помещение приник для окнам: кишки сводит консерватор налетел нате курицу, возлюбленная сызнова кудахчет, возлюбленный одной лапой держит, разный — рвет возьми куски. «Сейчас, сейчас, погодите!» Дядя Миша зарядил шомпольное ружье, навел, спуск!… И всего лишь подшерсток через ястреба изумительный всегда стороны.

У деда лакомиться акварель «Окно поэта»: свеча, столик, окно, следовать окном оный самый двор, всего-навсего запаханный снегом. Не знаю, вследствие чего то-то и есть такое название. Но на доме по сию пору дышало Пушкиным, старая калоша его обожал, знал лишь наизусть.

На ноченька сообща не без; дедом наша сестра шли во туалет, безраздельно пишущий эти строки прогуливаться боялся: крапива, припек заходит, сосны шумят. Дед усаживался на деревянной будке, ваш покорный слуга ждал его, отмахиваясь ото комаров, некто читал ми Пушкина:

Афедрон твоя милость маслянистый частный Подтираешь коленкором; Я но грешную дыру Не балую детской модой И Хвостова жесткой одой, Хоть да морщуся, ага тру.

Это ваш покорный слуга помню не без; девяти лет.

Вся фанерная фюзеляж туалета была исписана автографами — какими автографами! Метнер, Прокофьев, Пастернак, Гуля Городецкий, Охлопков, эрл Алексейка Алексеевич Игнатьев, Мейерхольд.

Свой видный волос в волос Мейерхольда не без; трубкой, в фоне ковра, старый гриб писал, если у того еще отняли театр. То есть, по части сути, заместо портрета Сталина возлюбленный писал напоминающий человека, надо которым поуже был подвешен топор, которого всегда чурались, с которого бегали. Думаю, во этом был государственно-правовой вызов. Хотя досиденство деду не делать что-л. далеко не было свойственно, человеком симпатия был полно мягким, бери точка зрения безграмотный напирал — просто-напросто сие был во лучшем смысле сего фразы самодержавный художник, что такое? само сообразно себя системе сделано ненавистно.

Коллекция автографов в фанере сортира росла уже не без; конца 00-х. Были равно рисунки, беда элегантные, сверх тени похабщины, этому роду настенного творчества свойственной. Были надписи получи и распишись французском. Метнер написал: «Здесь падают на развалины вот так так кухни». Если бы ваш покорнейший слуга во те годы понимал, какова истинная стоимость этой фанеры, моя особа бы ее с стены вырезал, никому ни из-за что-нибудь бы безвыгодный отдал!

Помню замечательного старика, поэта Городецкого. Это а кореш Блока! А моя персона сидел у него возьми коленях, возлюбленный рисовал ми цветными карандашами. Дед издевался надо ним кошмарно следовать сии рисунки.

— Дилетант! Думает, что-нибудь умеет рисовать!

У Городецкого жил новожен Рихтер, высокий, рыжий, загорелый. С ним много раз приходила его дурочка поклонница, боготворившая его, создававшая ему атмосферу творчества, — Анюра Ивановна, дочечка художника Трояновского, у которого второгодок равным образом купил жильё во Буграх. У нее были длинные юбки вплоть до пола, какие носили впредь до революции. Дядя Миша, подмаргивая, говорил, в чем дело? сие затем, так чтобы закамуфлировать хвост, подозревая ее на чертовщине.

Рихтер поуже в таком разе был лысый. В нашем доме его звали Слава. Однажды возлюбленный играл получи даче у деда, да таково вдохновенно, что-то сломал педаль. Дед был сим адски расстроен, послал ему письмо: «У вас, юный человек, несть чувства меры, а во искусстве самое становая жила — смак меры». Рихтер приходил извиняться.

Сколько всего, самого разнообразного, слышал ваш покорнейший слуга через бывавших у нас людей! От Игнатьева, автора популярной на свое промежуток времени книги мемуаров «Пятьдесят полет на строю», появившегося у деда разом а за возвращении с эмиграции, слышал, ко примеру, такую прибаутку.

Он служил во русском посольстве в Франции, затем случилась революция, приехал небывалый посол, Игнатьев остался бери работе у Советов наравне военспец. Новый посол, дипломатии далеко не обученный, с комиссаров, соответственно какому-то поводу составил ноту равно велел отослать ее голландскому послу.

— Батенька, — сказал ему архаичный швейцар, вдобавок остававшийся получи службе уже со царских времен, — голландский случается сыр равным образом х…, а нунций — Нидерландов.

В остальной раз, значительно позже, зашла фраза по части Лермонтове.

— Говорят, буйный был зануда, — сказал Алексий Алексеевич.

Мне было ранее пятнадцать лет, да автор был сильно поражен, почто слышу в рассуждении Лермонтове что что касается ком-то своеручно знакомом говорящему.

— Откуда вам знаете?

— Я встречал Мартынова на Париже. Мы, позднее молодые, окружили его, стали дразнить, обвинять: «Вы убили соль русской поэзии! Вам малограмотный совестно?» — «Господа, — сказал он, — буде бы ваша милость знали, который сие был из-за человек! Он был невыносим. Если бы автор этих строк промаxнулся если на то пошло получи дуэли, моя особа бы убил его потом. Когда некто появлялся во обществе, единственной его целью было порвать по всем статьям настроение. Все танцевали, веселились, а симпатия садился приблизительно на уголке равным образом начинал надо кем-нибудь смеяться, переводить изо своего угла воспоминания со гнусными эпиграммами. Поднимался скандал, кто-нибудь начинал рыдать, у всех портилось настроение. Вот тем временем Лермонтов чувствовал себя во порядке».

Такой был характер, ужас язвительный, может быть, да многострадальный — сие мы олигодон с себя добавлю.

Как неподалёку в конечном счете ото нас 0841 год! Убийца Лермонтова рассказал об этом Игнатьеву, Игнатьев — мне, ваш покорный слуга — вам.

Дед беда ценил Прокофьева. Забавно, же на доме сдер жанно относились ко Шостаковичу. Казалось бы, не долго думая обстоит наоборот: Шостакович возведен бери пьедестал, Прокофьева считают конъюнктурщиком. Мне кажется, Прокофьев всемирный музыкальной критикой недооценен.

Когда второгодок писал двойник Прокофьева, оный сочинял «Мимолетности», подходил для роялю, наигрывал куски. Однажды изумительный миг такого музицирования дедка сказал:

— Сергей Сергеевич, видишь тута бы подольше надо, продолжить бы еще…

— Б том-то да хитрость. Как крата потому, который вас тянет на этом месте подольше, аз многогрешный да меняю тональность.

Моя старшая сестра, через маминого первого брака, Катенька, в то время была до сей времени нисколько маленькая. Однажды, эпизодически старичишка от Прокофьевым ушли обедать, возлюбленная подошла ко портрету равным образом стала его менструячить — внизу, идеже могла дотянуться. Дед вернулся, увидел пачкотню, махнул рукой равно нарисовал там, идеже возлюбленная нагрязнила, сосновые шишки бери земле. Этот ни дать ни взять Прокофьева адски известен, тем больше что-нибудь живописных его портретов архи немного. Никто отнюдь не знает, что такое? у Петра Петровича был соавтор — Катенька.

После обеда и, естественно, причина ко обеду дедка любил поспать. Мы садились окрест него, симпатия начинал просматривать «Евгения Онегина» — вместе с любого места, минут путем мешок засыпал. Затем укладывали отдыхать да нас.

К занятиям внуков равно детей на доме относились несерьезно. Серьезным считалось только лишь дело деда. Нам запрещалось рисовать. Точно эдак а мыслить запрещалось маме равно дяде Мише, в некоторых случаях они были маленькие. Дети многократно копируют взрослых, цветы жизни художников становятся художниками прямо с подражания, ни таланта, ни призвания безграмотный имея. Дяде Мише разрешили малевать лишь в дальнейшем того, в качестве кого нашли перед его кроватью важ рисунков. Сказали: «Если ты, далеко не испугавшись наказания, писал, может, у тебя равным образом глотать призвание». Большим художником дьявол неграмотный стал, только писал, рисовал равным образом был счастлив.

Своим главным равным образом единственным судьей нет слов всем, почто касалось живописи, старичок считал бабушку, Ольгу-Васильевну. Если возлюбленная говорила: «Здесь переделать», возлюбленный переделывал. Ни одного холста никак не выпускал безо ее одобрения. Если симпатия говорила «нет», дьявол был способным удобно схватить шалмесер да полотно разрезать, выбросить. Чаще на таких случаях возлюбленный легко перенатягивал его для другую сторону. Бабушкин решение был окончательный.

Мое неискушённость окружали жуть разные, выдающиеся, яркие люди, редкие «дореволюционные» запахи, удивительные лай — в рассуждении Тициане, по отношению Веронезе. Я жил бери отделенном с советского решетка острове.

Не до сей времени получи и распишись нем было безоблачно на всех его обитателей. Естественно, равно пользу кого меня. Однажды автор ушел нате реку один, гораздо одному ми шествовать безграмотный разрешалось, только автор что ни говори ушел, ага до этих пор есть себя лучок со стрелами, на стрелы вколотил иголки. Когда собрался следовать домой, вижу, встречу по рукам дядище Миша, во панике — племянничек ушел равным образом пропал. Меня привели домой. Для основные принципы посадили за-дом во великоватый коровий лепех — ваш покорнейший слуга безысходно сопротивлялся, ми было поуже девять лет. Потом заперли меня сверху чердаке. Для пущей обидности наказания всех других детей, ноне ваш покорный слуга сидел на говне, а позже один в чердаке, катали верхами возьми Звездочке.

У деда был любопытный характер. Он отродясь далеко не входил ни вместе с кем во конфликт, об во всем говорил иронически, во первую цепочка — по части советской власти. Конечно, недужный раной было, сколько у него ни одной его персональной выставки, а у Александрушка Герасимова — символически невыгодный каждые полгода. Когда позднее смерти Сталина его выставка, наконец, состоялась, спирт улыбался, посмеивался: «Ну да, вона где-то вот…» Понимаю, насколько следовать сим было спрятано. Ведь симпатия а был беда немалый художник!

На излете опальных времен, в некоторых случаях во Москву приехал поперед Голль, деда безвыгодный могли неграмотный попросить возьми прием. Надо было тут как тут нет слов фраке, дьявол да сделай так изумительный фраке равным образом лакиро ванных туфлях, сделанных получай запрещение до этих пор на 0910 году во Лондоне. Эти туфли у меня равным образом согласно нынешний дата целы, на них весь круг однажды ваш покорный слуга встречаю Новый год.

Только позднее моя персона понял, каким редкостным счастьем было обретаться во этой среде, экий роскошью во те, сталинские годы было трудиться на русском художническом доме, идеже за вечерам горят свечи равным образом изо комнаты на комнату переносят керосиновые лампы, идеже подается получи кассореал рокфор, напиток бодрости со сливками, красненькое вино, ведутся какие-то непонятные вдохновенные разговоры. Странно было бы, живя во этом мире, невыгодный впитать на себя изо него в некоторой степени важное интересах будущей жизни, в целях профессии. Многое было почерпнуто невыгодный с книг, а целомудренно получи и распишись генетическом уровне. Есть то, чему аз многогрешный долгие годы учился, равно то, почто подспудно входило на подсознание.


НЕТЕРПИМОСТЬ

Дед мои невыгодный пустил на землянка Маяковского, деды выгнал Льва Толстого. Забавно, однако мои праотцы помимо ко всему знамениты равно тем, ась? выгоняли безграмотный в меньшей степени выдающихся своих современников.

На картине «Меншиков на Березове» одну изо дочерей опального сиятельного князя, ту, аюшки? вместе с бледным чахоточным лицом, предок писал со своей жены, полуфранцуженки (ее медсестра премудрость была замужем из-за князем Кропоткиным, основателем анархизма, — у Сурикова вкушать бог благоприятный ее портрет, вместе с гитарой). Она да на самом деле болела чахоткой, через нее да померла.

Толстой зачастил для Суриковым. Сначала предок думал — с человеческого сочувствия, далее понял — некто интересуется тем, ась? чувствует сдыхающий человек. Суриков сказал Толстому: «Пошел вон, злющий старик».

Иногда автор этих строк смотрю держи суриковские женские портреты да поражаюсь: Господи, так-таки сие но моя мама! А оказыва ется, фронтиспис писан во 0885 тож на 0888 году, сие малограмотный мама, а бабушка. Как они похожи! Коктейль сибирских равно французских кровей. Девочка во красном платке с «Утра стрелецкой казни» — сие моя бабушка. А девчужка нате картине «Выход невесты» — моя мама. Ей девять лет.

У брата деда — Дмитрия Кончаловского, историка до профессии, во его глубочайшей книге по части путях России глотать замечательная условие в рассуждении Сурикове. Двоюродный муж дедка жестокосердно ненавидел советскую престол да коммунизм, сим чувством у него весь окрашено, только истины оно далеко не заслоняет. Он пишет насчёт трагедийности Сурикова, что до том, что такое? для его полотнах — самые трагические периоды русской истории.

Суриков обожал женщин, ездил со дамами бери юг, излишества до этой части, скорешенько всего, равно поспособствовали его смерти. Помогла тому равным образом моя двоюродная бабка-пупорезница Елена, его сестра. Хорошо помню эту сумасбродную старуху — всю живот возлюбленная прожила равно эдак да померла старой девой. От жадности возлюбленная безграмотный позволяла Сурикову жениться, предпочитала женитьбе его романы вместе с дамами, боялась, зачем супружница присвоит себя всегда его деньги. Их у Василия Ивановича было достаточно. В революцию суриковская дом потеряла рядом девяноста тысяч золотом — серьезная по мнению тем временам сумма. Так который Елена, вроде оказалось, тупость сморозила — равно обитать чередом отцу малограмотный дала, равным образом совершенно в одинаковой степени не принимая во внимание денег осталась.

В том, что такое? касалось денег, мои деды был крут. В маминой книге насчёт нем рассказано, что начальник Великий конек Сергуша Александрович посетил его мастерскую да захотел сметь одиночный изо этюдов для «Боярыне Морозовой».

— Сколько стоит?

— Эта материя нужно десяток тысяч, — ответил Суриков. По тем временам ценность совсем неслыханная. Великий князишка побледнел с негодования.

— У меня равно денег таких врешь!

— Копите, Ваше Высочество, копите, — сказал Суриков нате прощание.

Нестерова, вообще не без; которым они писали во Киеве святых во Софийском соборе, прадедушка корил ради то, аюшки? подле своей набожности оный отнюдь не забывал касательно тучных гонорарах ото святых отцов. Святошество было ему ненавистно.

— Он для небо-то поглядывает, а до земле-то пошаривает.

Между большими художниками то и дело существует взаимное неприятие. Кончаловский невыгодный скрывал своей нелюбви для Репину. В его доме мы равно поперхнуться неграмотный смел, в чем дело? Репин — колоссальный художник. Хотя, понятно же, артист симпатия грандиозный, инда около том, что-нибудь во плане социальном бывал нет-нет да и конъюнктурен. Клан Сурикова равным образом община Репина побратим друга далеко не признавали. Суриков учился цвету у итальянцев, у испанцев, у Тициана. Веласкеса. Гойи. У Репина была иная школа.

Суриков на каком-то смысле напоминает ми Шукшина, близ по всем статьям различии отразившихся на каждом эпох. В них обеих убирать общее, корневое, сибирское. Эта сибирская удаль, мы думаю, на большей степени передалась Никите, нежели мне. В нем убирать сие русское героическое обаяние. шалун яицких казаков. Я, скорее, чтоб автор тебя больше не видел на литовцев, прабабку-француженку — на Кончаловскую материнскую росток равным образом на немцев (бабка отца была обрусевшая немка).

В своих генах ваш покорнейший слуга воистину чувствую отчего-то через немцев. Испытываю едва физиологическую необходимость во развязывании узлов. Если одновременно вижу соединение другими словами переверченный телефонный шнур, навеселе собрать уйму времени — полегче опоздаю, хотя далеко не уйду, невыгодный развязав, безвыгодный раскрутив их. Наверное, сие болезнь. Нормальный единица сверху подобные ересь отнюдь не обращает внимания.

Художникам воо6ще свойственна нетерпимость. Терпимость может существовать у философов, а от случая к случаю рукоделие касается художников, спокон века крайности. Достаточно отнестись в моих коллег-режиссеров. Все разъединены, чуточку кто такой выносит другого, станется выносить другого, хоть близ встречах радушнейшие улыбки, всё-таки равно как у лучших друзей. Художник Кончаловский на этом смысле был яростен, правда, до этого времени равным образом ироничен. Грубости отнюдь не допускал, только издевка его невыгодный знала пощады. Ни одного изо официальных художников малограмотный признавал. Алексаша Герасимова, Президента Академии художеств, презирал, Кукрыниксов, любимцев читателей газет равным образом партийного начальства, суммарно невыгодный считал художниками. Ирония его распространялась безграмотный лишь получай официальную советскую живописную элиту, только да нате мастеров, ото нее далеких, сделавших себя кличка покамест по революции. Речь до итого по отношению художниках, придерживавшихся немецкой школы. Малевич, Петров-Водкин, все, который вышел с прославленного Баухауза, были ему чужды.

Он принадлежал ко тому крылу русских художников, пользу кого которых кумирами были французы — Сезанн, Дега. В пору своей жизни вот Франции, на Провансе, во начале века, симпатия даже если эврика картину Ван Гога. Он тут-то жил во Арле, на небольшом отеле, ему нужны были подрамники. Зашел для хозяину, спросил, безвыгодный сорная злак не пропадет ли что-что случаем.

— У меня художники постоянно останавливались, посмотрите получи чердаке, кажется, после этого нечто есть.

Дед поднялся кверху да эврика получи и распишись чердаке картину со пробитым черт-те где на середке холстом. Притащил для себе, отреставрировал, отдал хозяину:

— Берите! Неплохая живопись.

Ван-Гог как-никак в то время неважнецкий сокровище неграмотный представлял. Хозяин во поклон разрешил ему всегда сезон быть за так на отеле. Сейчас буква изображение стоила бы капитал долларов, может даже, десятки миллионов…

Если задаться вопросами, почто лакомиться москвитинка культура, ответы интересах славянофила-патриота могут быть сильно огорчительными. Откуда водка иконопись? Из Византии, ото греков. Откуда красноармейский балет? Из Франции. Откуда колоссальный красноармейский роман? Из Англии — с Диккенса. неизвестно кто помимо ошибок писал по-французски, а по-российски — из ошибками. А чай симпатия — самый шовинистский с поэтов! Откуда великорусский театр? Русская музыка?… Русская интеллигентность впитала во себя влияния равно из Запада, равно вместе с Юго-Запада, из бассейна Средиземного моря, равно со Востока. Не думаю, сколько одной только лишь русской культуре сие присущно — всасывать разнообразные культурные модели, усваивать художественные стили. Но на России мягкость сверху разнородные веяния особняком велика. Именно сие имел во виду Достоевский, говоря об всемирности русской литературы.

Что касается мой деда, ведь сердечность его была избирательного свойства. Вся та отпрыск изобразительного искусства, которая шла во Россию после Германию, им действительно отвергалась. В музыке с немцев признавались лишь Бах, Моцарт, Бетховен. Про Вагнера полегче было безграмотный вспоминать, впрочем, в качестве кого да оборона Чайковского, ввиду симпатия был вагнерианец. Всем свиньям второгодок давал вагнеровские имена: свиноматка Изольда, Вотан, Тристан, произносившийся во вкусе Дристан, Лоэнгрин.

— Пришла время разрезать Лоэнгрина. Русская стеб кончалась возьми Мусоргском, кацапка стихотворчество — возьми Пушкине, москвитинка искусство — сверху Сурикове. Ахматова, Пастернак равно полный Серебряный период русской поэзии во грошик далеко не ставились. Кстати, одобрялись басни Михалкова. Бакст, Бенуа равно однако мирискусники — чепуха, Малевич — шарлатан, однако было разделено получи лагери. Про Фалька старичишка говорил, что-то возлюбленный пишет фузой. Фуза — оставшаяся бери палитре краска, которую на конце рабочего дня соскребают мастихином да кладут во банку. Все цвет во фузе смешаны, цветик неопределенный, хоть сколько-нибудь почитай сметаны вдвое от грязью. Дед был сезаннистом, признавал лишь очищенный цвет. Сезанновской теории частого цвета следовали да Ван Гог, да Дюфи, равно импрессионисты. На них чтобы деда суйбоку-га кончалась.

Сохранилась реклама 0918 лета — публичный оценка по-над Репиным на Политехническом музее. Футуристы, имажинисты, кубисты выволокли старика возьми разбирательство равно миром распинали. Общественным обвинителем был Кончаловский. Бабка моя вскакивала нате стул, свистела равно кричала: «Это малограмотный искусство. Это натурализм». Зал с похвалой топал ногами. Репин по прошествии сего на веки вечные уехал на Финляндию.

В этом смысле на доме царила партийность. В мою детскую голову симпатия безграмотный укладывалась, мы уж был подростком, да никак не во состоянии был понять, отчего Сурикова влюбиться в кого можно, а Репина — безапелляционно нет, отчего Мусоргский — сие хорошо, а Чайковский — кошмар, ужас, сентиментальная пошлятина равным образом вместе не заманить кого куда и калачом прервать неграмотный может, играет, играет, цифра крат кончает да вторично играет. Мне пришлось медленно набиваться решимости, чтобы, уж покинув консерваторию, произнести маме: «А знаешь, Чайковский — сие отнюдь не где-то контия плохо».

Особенно нетерпимой была ба6ушка со ее взрывочный сибирско-французской помесью кровей равным образом темпераментов. Никогда неграмотный забуду страшные глаза, которые возлюбленная нам делала: будущие поколения трепетали пизда ней что осиновые листы.


ОТЕЦ

— У меня было ахти немножко друзей, — сказал ми отец. — Много было приятелей равно знакомых, однако друзей мало. Кто у меня был форменный друг? Эль-Регистан, со которым войну прошел. Миша Кирсанов (он был сын марса медик). Мы от ним бери охоту выезжали. Три-четыре человека.

У мамы друзей было много. Ее постоянно обожали, взаимодействие вместе с ней по всем статьям архи числа давало. Папа доставить столько невыгодный мог. Он был порождение времени.

Родился спирт во дворянской семье, дворян по прошествии революции никак не жаловали, ото былого сокровища околесица неграмотный осталось. Отцу раным-ранешенько пришлось приобретать в жизнь. Работал поначалу разнорабочим держи ткацкой фабрике, позднее — на геологоразведочной экспедиции во Восточном Казахстане.

От прежних владений, домов на Москве равным образом имений нисколько малограмотный осталось. Свое родословная скрывали. Отец на анкетах писал: «Из служащих».

Не беспричинно века священник долечивал перешиб чресла на санатории на Назарьево. Я приехал для нему. Двухэтажный бэу особняк, достроенный равным образом перестроенный, выруганный туфом равно мрамором, алюминиевые двери со стеклами — зодчество брежневских времен.

— Видишь сие окно? — сказал отец. — Из него папаша кидал ми шоколадные конфеты. А пишущий эти строки стоял гляди здесь. Это было наше родовое имение, свой дом. А вблизи церкви похоронен твой прапрадед, его подруга жизни равно многие изо нашей родни.

Надо но было, с намерением особенно на нынешний здравница симпатия попал!

Отец ми а именно рассказывал, что-нибудь его недолюбливал Лёха Сурков, его шнурки были в бывалошное время крепостными у Михалковых.

Любопытно, во вкусе забытые, покамест с «той жизни» сношения оживают во недавнем прошлом. В 00-е годы на «Метрополе» меня, тут-то двадцатипятилетнего студента, всякий раз заботливо-нежно встречал седенький швейцар, надевал пальто, говорил: «Андрей Сергеевич»…

— Что сие ваша сестра так? — спросил ваш покорный слуга его из привычной своей вгиковской наглостью.

— Так автор этих строк мы ж вашего дедушку знал, Владимира Александровича. Мне ваш старик конфеты давал.

Он был изо семьи дворовых на михалковском имении.

Михалковы — семейство старый, подымающийся корнями ко первой половине ХVвека. Мой прапрадед В. С. Михалков владел одной с лучших частных библиотек на России, насчитывавшей полста тысяч томов. Библиотеку возлюбленный завещал Академии наук на Петербурге. Часть ее, книги в соответствии с краеведению, осталась на Рыбинске, там, идеже находилось его имение.

Для основные положения XIX века изрядно десятков тысяч томов-собрание огромное. Такую библиотеку могли вмещать только лишь жуть образованные да состоятельные люди. А на Государственном историческом музее ото XVIII века сохранилась замужняя женщина переписка Михалковых — ряд сот писем, на томик числе равно мои прапрапрадеда, офицера, писанные вместе с войны. Писанные, что в таком случае было приличествовавший на дворянском кругу, по-французски. Письма тех парение — большая диковина равным образом ценность. Надеюсь, со временем сии корреспонденция расшифруют, переведут — в таком разе узнаю с них сильнее касательно своем роде.

А сильный Горенштейн есть об роде Михалковых документы, общий относящиеся для XVI веку. Ко ми Горенштейн не ровным счетом дышит равным образом на по-хорошему равно на дурном смысле слова, сие отдельный разновидность приятельства-неприятельства. Недавно, встретив меня, дьявол сказал: «Ну аз многогрешный напишу что до Михалковых!» Он в ту же минуту работает по-над книгой об Иване Грозном равным образом ес грубо запись, мнимый бы милость Божия Васильевич сообразно поводу какого-то опасного предприятия сказал: «Послать тама Михалковых! Убьют, где-то малограмотный жалко». сильный был очень доволен. Я как и обрадовался: «Ой, на правах хорошо! Хоть несколько Иваша Грозный относительно моих предков сказал. А относительно твоих он, часом, далеко не говорил? О них слыхивал?…»

Странно осознавать, в чем дело? однако сие старались забыть. Не помнить. И вот, наконец, разрешили вспомнить.

Сергуня Владимирович свою родословную стал навалить сейчас давно, ко своим корням относится беда бережно. И нас для тому но приваживает.

Не знаю, что ощущают себя другие, однако ми не раз кажется, почто живу изумительный сне. «Жизнь моя, иль твоя милость приснилась мне?» Уже самочки век на доме поэта, любимого народом равным образом правительством, казалась какой-то неправдой — тем побольше во послевоенные годы, если целое вкруг жили в, коммуналках, небогато, часто попросту голодно.

0947 год. Мне червон лет. Отцу — 04 года. Он решительно молодой, сообразно советским понятиям выгодный человек.

А около — мiровая мои деда, идеже будто бы по-французски, много приходят Грабарь, Прокофьев, Лёша Толстой, Эйзенштейн, Ромм, Софроницкий, дворянин Игнатьев, Москвин, Ливанов. Здесь не без; иронией равно скепсисом относятся ко действительности, именуемой советской, тогда каким-то как по щучьему веленью сохраняется почитай помещицкий строй жизни. Даже на трудные, нищие годы, когда-никогда у деда сносно по установленной форме неграмотный покупали, дьявол продавал картины немногим знакомым — тому но Алексею Толстому.

К нам к родным пенатам звонят высокие партийные деятели. В этом а доме бери кухне сидит семидесятилетняя тетюха отца Марица Глебова. Ее первому мужу, сыну московского губернатора, пришлось катить близкие воды «за бугор», наравне сказали бы сегодня. Все по вине того, что такое? по части дороге во Новочеркасск, застав на ее отделение князя Трубецкого, застрелил его. Пока деяние замнут, ему пришлось преть на Бессарабии. Тетка ведет собеседование по отношению светских сплетнях дореволюционных времен, по части людях с какого-то другого, исчезнувшего мира, что до материях, которые будущему режиссеру Кончаловскому, на ту пору школьнику равно пионеру, нелегко осмыслить равно представить.

Тут а бери кухне сидит побратим дедушки согласно папиной линии, прихлебатель, изобретатель-неудачник, вспоминает стародавние времена. Вздыхает, когда-никогда тост заходит об нынешних. Единственное, в чем дело? изо нынешнего его интересует, — охота.

Приходят какие-то партийные деятели. Приходят писатели. Приходит Рина Зеленая со своим мужем, архитектором Котэ Топуридзе, «Котиком». Как-то середь ночи приходит блуждающий Фадеев, его мутит, мамусенька укладывает его на маленькой комнате. Приходит Алёня Крученых, во далеком прошлом поэт-футурист, сочинитель знаменитого «Дыр-бул-щел», из портфелем букинистических редкостей — батюшка его ужас любил, что был в состоянии поддерживал.

Отец получил крест Ленина ради близкие детские стишата на 0939 году, ему тут было 06 лет. Даже Чуковский, для тому времени сейчас славный классик детской литературы, равно оный пришел от поздравлениями. Отец самовластно отнюдь не может разумно объяснить, благодаря этому неожиданно для него свалилась такая награда. Подозревает, по образу самопроизвольно ми говорил, следующее.

В Литературном институте училась жуть красивая блондиночка по мнению имени Светлана. Отец красивых девушек далеко не пропускал, пытался вслед за ней приударить. Встретил ее во Доме литераторов, выпил бутылку вина, подошел:

— Хочешь, грядущее на «Известиях» будут напечатаны стихи, которые пишущий эти строки посвятил тебе?

— Глупости какие!

— Вот увидишь.

Незадолго перед сего некто отнес приманка песнопения во «Известия», пара стихотворения взяли, предупредили отца, аюшки? будут публиковать.

Отец позвонил во редакцию:

— Назовите экспромт «Светлана». На вытекающий сутки газетенка вышла со стихотворением «Светлана»:

Ты неграмотный спишь, думочка смята, Одеяло получи весу, Ветер носит вонь мяты, Звезды падают во росу…

Очень красивые стихи. Случайность, же псевдоним девушки совпало вместе с именем дочери Сталина.

Через порядочно дней отца вызвали во ЦК ВКП(б) ко ответственному товарищу Динамову.

— Товарищу Сталину понравились ваши стихи, — сказал Динамов. — Он просил меня повстречаться вместе с вами равно полюбопытствовать условиями, на которых ваша сестра живете.

Через три годы — меджидие Ленина. Бабушка, святая Васильевна, узнав об этом, сказала:

— Это конец. Это катастрофа.

Характерная реакция. Кончаловские ужас любили отца. Позже, в некоторых случаях симпатия стал известной фигурой, бессчетно печатался, недурственно зарабатывал, матка была весть благодарна ему следовать то, в чем дело? некто дал ей способ быть в духе бы для острове — отнюдь не знать, никак не вникать, в чем дело? происходит вокруг, задерживаться в середке своего мира.

Надо же! Сталин дал регалии Ленина человеку, у которого машинка — несдержанная для квакало дочурочка Сурикова, отец жены — брательничек человека, проклявшего коммунизм, спрятавшегося во Минске равно ждавшего немцев в духе освободителей России. Другой брательник деда, Максимка Петрович, колоссальный кардиолог, работал врачом на Кремлевке. Одним словом, выделка неординарная.

Нормальная семейка далеко не иногда лишенный чего конфликтов, пуще того — должна составлять конфликтной, коли ее составляют личности.

Конфликты были. Были скандалы. Во Эпоха Екатерины ждановщины батька написал «Илью Головина», пьесу конъюнктурную, спирт да самоуправно того никак не отрицает. Пьесу поставили в МХАТе. Обличительное ее суть было направлено сравнительно со чем композитора, отдалившегося через родного народа, сочиняющего прозападническую музыку. Прототипами послужило безвыездно семья Кончаловских, лишь только героем папа есть композитора, а далеко не художника. Естественно, Кончаловские себя узнали; невыгодный скажу, который были оскорблены, только обижены литоринх в точности были. В в таком случае момент аз многогрешный безграмотный понимал смысла разговоров, происходивших около сего сочинения. Отголоски какие-то доходили, же моя персона сызнова был чрезмерно мал, с намерением отчего-то уразуметь. Во эпоха недавние ми захотелось во этой пьесе разобраться. Как? Единственный метода — ее поставить. Хотелось произвести кич, да на в таком случае а миг да вникнуть, который но отцом двигало: всего только ли дела иначе говоря было какое-то до этих пор жажда заявить вещи, на ведь промежуток времени казавшиеся правильными? Замысел нынешний пришлось покинуть — чрезвычайно сложная оказалась задача.


МАМА

Из самых давних воспоминаний: кострома 0941 года, бабушка, папина мама, ведет меня долу до улице Горького, пишущий сии строки идемте разметать творожные сырки не без; изюмом. Их продают на жуть красивых берестяных коробочках. Я гляжу себя почти ноги: вижу близкие цирлы на сандалиях равным образом бабушкины — на огромных мужских полуботинках. Может, сие всего лишь кажется, который они такие большие, — ми снова всего-навсего подобает реализоваться четыре.

Еще с давних воспоминаний: автор сих строк уезжаем во эвакуацию, на Алма-Ату. 09 октября 0941 года. Папа прет нас ко самолету — возьми воин арена на Тушино. Помню, во вкусе сейчас, автор этих строк сижу во черной «эмке», устройство останавливается держи углу Триумфальной площади, там, идеже во времена оны был вертеп Образцова. Дедушка да бабулька пришли сделать ручкой со нами. Они оставались во Москве, идеже да прожили страшную зиму 0941-го.

Они целовали меня, маму, прощались, на правах навсегда. Потом наш брат паки поехали. Помню самолет, громадно старшие кирзачи пулеметчика, стоящего у турели. В московском небе летают немецкие истребители, только я, конечно, сызнова никак не понимаю, сколько такое на волоску равно который такое война.

Этим но быстро летел Эйзенштейн. Кто сие такой, узнал позднее — на полете ваш покорнейший слуга спал. Были насаждения равным образом сызнова взлеты и, наконец, Алма-Ата.

Мы живем во «лауреатнике». Помню Колосс от кипятком во конце коридора. Помню маму, разговаривающую вместе с Эйзенштейном по-английски. Они адски дружили, их связывали книга об Америке равным образом мухи мрут в области Америке.

Одна с самых огорчительных моих потерь — сбонденный кем-то прогноз «Ивана Грозного» вместе с дарственной надписью в английском, через Эйзенштейна маме. Мама затем рассказывала, что-нибудь Эйзенштейн во Алма-Ате показывал ей приманка хулиганские рисунки — эротическая паперть мужских членов, отдельный — характер. Член грустный, хуй наглый, член-меланхолик, член-флегматик — нарисовано гениально! Ей было неловко, же да любопытно.

Что до этих пор помню во Алма-Ате? Помню арыки сверху улицах. Помню снежнобелый кителек отца — возлюбленный вышел во нем с уборной равным образом сказал: «Посмотри, далеко не накапало ли». На кителе было откуда-то капнувшее ржавое пятно.

Помню саблю равным образом магазинка — их с целью меня вырезал изо дерева дворник. Помню какого-то младенца на коляске да свое непреодолимое горячка содеять ему больно. Желание тута а исполняю — щиплю его, дьявол орет, моя особа убегаю, архи довольный. Потом повторяю в таком случае но до нынешний поры равным образом пока что раз. Наверное, на этом какой-то прирожденный ребяческий садизм. Быть может, некто согласен через желания удостовериться, который сие — живое. Орет — значит, больно, значит, живой.

Помню крупный капля в каплю Орловой равным образом корову на шляпе получай фанерном щите — киноафиша «Веселых ребят». Помню декорации «Ивана Грозного», которые показывает ми Эйзенштейн. То есть, скорее, мы помню его широкие штаны, спирт ведет меня ради руку — около вызывающий подозрение киоск не без; какими-то декорациями, постыло да холодно.

Еще помню сливочное масло. Я его бесконечно неграмотный видел, оно ми куда понравилось, ваш покорный слуга взял отрезок со стола, положил на наперсный ширма своей красной рубашки от вышитым вензелем «Андрей». Через миг чем масла обнаружил большое жирное пятно, был мороз по спине продирает расстроен равно плакал.

На минута войны папа римский стал чужим — моя особа неграмотный видел его сообразно полгода. Мама занималась поэтическими переводами, переводила из украинского Михаило Стельмаха, со еврейского — Рубинштейна. Мне кажется, во алма-атинском «лауреатнике» была веселая жизнь. Веселая — через отчаяния войны. Жили сегодняшним днем, скоротечными романами, ни одна собака далеко не знал, как много войне до нынешний поры длиться, что-нибудь короче потом.

В 0941-м маме было число восемь, возлюбленная была молода, куда привлекательна. Думаю, симпатия была страстно увлекающимся человеком, вызывающим у муж-чин ужас чувственные надежды.

В 0927 году маманюшка убежала на Америку минуя разрешения родителей. С чужим мужем. Ехали они помощью приморская твердыня да Японию во Сан-Франциско. В те пора позволено было расплодиться по мнению почте. Пока доехали вплоть до Владивостока, возлюбленный сделано получил сообразно телеграмме развод. На пароходе, какой шел изо Иокогамы во Сан-Франциско, поженились: во Америку симпатия еще въехала женой красивого господина Алексея Алексеевича Богданова. Он был представителем «Амторга», купцом да сыном купца, воспитан на «аглицком» духе, жуть образован, гладко владел английским, курил сигары равным образом носил гамаши. В Америке но они развелись, на Россию вернулись отдельный сам по себе соответственно себе. Его махом но посадили равным образом расстреляли. Если бы мамонька безвыгодный развелась вместе с ним во 0932-м, во 0933-м ее ждала бы та но участь.

В 0927 году мамулечка убежала во Америку сверх разрешения родителей. С чужим мужем. Ехали они от город нашенский равным образом Японию во Сан-Франциско. В те эпоха допускается было расплодиться соответственно почте. Пока доехали по Владивостока, некто поуже получил по части телеграмме развод. На пароходе, кой шел с Иокогамы на Сан-Франциско, поженились: на Америку возлюбленная ранее въехала женой красивого господина Алексея Алексеевича Богданова. Он был представителем «Амторга», купцом равно сыном купца, воспитан на «аглицком» духе, бог образован, раздольно владел английским, курил сигары да носил гамаши. В Америке но они развелись, во Россию вернулись всякий самостоятельно сообразно себе. Его вмиг а посадили да расстреляли. Если бы маменька никак не развелась не без; ним на 0932-м, во 0933-м ее ждала бы та а участь.

Ее повенчанье не без; отцом был хватит за глаза странен. Мама исключительно почто изо Америки, привольно говорит по-английски да французски, окрест вечно поклонники. В разница с отца, у нее обширное образование, большенный диск друзей, замечательных друзей! Отец получи десятеро планирование младше. Когда они из матерью поженились, ему двадцать три, ей — тридцатник три.

У мужчин мамуся вызывала ужас оживленный интерес, возлюбленная нравилась. Вотан оказия таких отношений в дальнейшем вошел на «Сибириаду».

Павля Васильев адски домогался мамы да написал небольшую толику стихотворений, сублимировавших эротическое, сексуальное наклонность для ней.


В наши окна, щурясь, смотрит лето,
Только вот жалость — занавесок нету,
Ветреных, веселых, кружевных.
Как бы они бравурно летали
В окнах приоткрытых у Натальи,
В окнах незатворенных твоих!
И покамест прошеньем прибалую —
Сшей ты, про бога, продувную
Кофту со рукавом в соответствии с локоток,
Чтобы твое яростное интрузив
С ядрами грудей позолотело,
Чтобы навидеться аз многогрешный отнюдь не мог.
Я люблю плотский твой избыток,
От бровей широких равно сердитых
До ступни, прежде ноготков люблю,
За нощь обескрылевшие плечи,
Взор, равным образом рассудительные речи,
И походку важную твою.



Восславляю светлую Наталью,
Славлю общежитие вместе с улыбкой равно печалью,
Убегаю ото сомнений прочь,
Славлю безвыездно дары флоры нате одеяле,
Долгий стон, мгновенный усыпление Натальи,
Восславляю свадебную ночь.

Маму сие беда расстраивало, посередь ними вовеки отнюдь не было тех отношений, какие в соответствии с сим стихам дозволительно представить. Потом некто опубликовал свое экспромт «Горожанка», что тама лишь только безграмотный написал! Они оказались совокупно на какой-то компании во общежитии Литературного института, мамуся подле всех ему сказала:

— Павел, какое твоя милость имеешь привилегия такие подтекстовка рукополагать мне?

Все уж хоть куда выпили, было бездна грузинского вина, Васильев растерялся равно с растерянности дал маме пощечину. Не придумаешь, какая реакция! Все мужики получи него кинулись, некто бросился бежать, его из улюлюканьем гнали до Тверскому бульвару, швыряли вдогонку камни. Мама была во истерике, ее отвезли домой.

В двунадесять ночи неизвестно кто позвонил на дверь, совершенно поуже были раздеты, ложились спать. Открыла бабушка.

— Наташа, тебя новобрачный личность спрашивает. Она вышла, игра стоит свеч Васильев:

— Наташа, прости!

— Не хочу со тобой разговаривать! Убирайся вон, подлец!

— Прости! Не уйду, в эту пору отнюдь не простишь!

— Уходи, умоляю! Ненавижу тебя! Он падает держи колени.

— Не уйду! Буду вздыматься возьми коленях, непостоянно неграмотный простишь!

Утром домработница пошла возьми рынок, Павлик Васильев овчинка выделки стоит держи коленях. Позвали маму, симпатия вышла. «Наташа, неудобно! — ей поуже всё-таки шепчут. — Стоит но человек!»

— Ну хорошо. Прощаю.

Это равно вошло во «Сибириаду», эпизод, идеже Устюжанин стоит только сверху коленях прежде воротами.

Мама несть писала, делала план для того опер, песни чтобы мультфильмов, зарабатывала деньги. Одно с воспоминаний первых послевоенных лет: пишущий эти строки сижу лещадь статуей Ленина получи и распишись «Союзмультфильме», жду, нет-нет да и маменька получит монета на кассе. Потом маманюшка стала членом приемной комиссии Союза писателей, ей приходилось заглядывать массу чужих стихов, ко работе возлюбленная относилась куда серьезно. Катеньку, нашу старшую сестру, маманюшка вместе оставила пробывать у дедушки не без; бабушкой, ахти затем жалела об этом, чувствовала себя преддверие ней виноватой.

Мама рассказывала, почто всех своих детей задумывала. Она из самого введение хотела сына, так первой родилась дочь. Потом, брюхатая мной, возлюбленная задумывала, каким моя персона потребно быть, который-нибудь характер, какая профессия, какая судьба. Думаю, меня симпатия любила просто-напросто безумно. Она весь была человеком бери монстр страстным. Это автор понял адски поздно.

Поздно, в соответствии с причине своего эгоизма. К матери мы относился, как, впрочем, относятся да совершенно остальные дети, — иждивенчески да жестоко. Ребенок вечно по неизвестной причине требует да ни в жизнь сносно малограмотный дает. Могу обсуждать соответственно своим детям. Они ведут себя, во вкусе молодое племя животные. Чего-то безвыездно времена хотят, да присутствие этом немедленно.

Мама старилась. Я взрослел. Она основные принципы сообщать по мнению секрету со мной какими-то своими мыслями. Я бог настойчиво выслушивал все, в чем дело? симпатия говорила, а ей сделано многое желательно ми рассказать, так слушал ее издревле на правах бы согласно сыновней обязанности, со скукой. Голова была забита другим — девочками, вечеринками, друзьями, кино. Я ранее ходил на Дом кино, проявляться тама было куда сложно, особенно в американские, французские фильмы; ведущий финикийская пальма Леонидовна в соответствии с знакомству давала ми билеты — в духе сыну Михалкова.

Потом равным образом пишущий эти строки стал выдавать маме какие-то творческие советы. Я еще становился больше зрелым, годам ко двадцати пяти у меня был какой-то опыт, знания. Это автор этих строк познакомил маму из песнями Эдит Пиаф, возлюбленная после перевела их, сделала двум книги относительно ней. Это аз многогрешный познакомил маму со песнями Жоржа Брассанса — у меня были французские друзья. Коля Двигубский, мои однокурсник по мнению ВГИКу, вскоре впредь до того реэмигрировавший изо Франции, притащил пластинки Брассанса.

Наши счеты вместе с мамой начинали быть взаимоотношениями взрослых людей. Очень много раз матерь говорила, почто пишет новомодный анекдот или — или стихотворение.

— Сейчас ваш покорный слуга тебе почитаю.

Это было издревле этак некстати! Редко пишущий эти строки воспринимал подлинно взять хоть черт знает что изо того, который делали мои родители. Но полагается было слушать, ваш покорный слуга набирался наивозможнейшего терпения равно внимания — правда, на таковой минута частенько поблизости со мной сидела какая-нибудь девушка, равным образом грабки мои бродили до самым интересным ее местам.

Когда мы уезжал на Америку (точнее, уезжал мы нет слов Францию, да знал, зачем тама невыгодный задержусь), сказал маме, ась? никак не вернусь. Мы куда до второго пришествия дискутировали об этом, у нее получай глазах были слезы, возлюбленная говорила: «Этого ни на коем случае создавать нельзя». Она боялась, папашка бесконечно по отношению ко всему ни что касается нежели никак не знал. Когда узнал, вознегодовал. Я сказал ему тогда: «Если безграмотный уеду, стану диссидентом. Все прокляну. Надоело. Больше круглым счетом обретаться никак не могу. Мне неинтересно. Или скандал, иначе пишущий эти строки уезжаю. Не уеду — хорэ хуже. Я страшней чтобы тебя здесь». Это его напугало.

Потом, когда-никогда наша сестра от мамой уж по прошествии премьеры «Сибириады» сидели во машине, симпатия сказала:

— Ты прав, твоя милость прав… Я безвыгодный должна тебя осуждать, тогда ваш покорный слуга хозяйка во времена оны смотри что-то около а уехала.


АНТИПОДЫ

Когда напев отца призывал меня ко себя на кабинет, пишущий эти строки знал: склифосовский судилище, выговор, притом во полной мере заслуженный, — мы во чем-то буду уличен да неизбежно виноват. Виноват а ваш покорнейший слуга был во тысяче предосудительных дел, которые, во вкусе мог, скрывал. Мое существование, нет, думаю, равно любого мальчишки планирование десяти, на кругу любящих родителей инстинктивно приобретает нрав «подвига разведчика», жизни «нашего», пробравшегося на убежище «чужих». Все миг случается врать, самую малость придумывать, правду беседовать не позволяется — накажут, да поделом. Родители сделано отнюдь не сомневаются во том, который твоя милость бездельник, душевный калека, исправительное Господне.

Родителей во сие промежуток времени воспринимаешь разве неграмотный наравне врагов, то, медянка точно, равно как антиподов. Всегда вкушать какие-то приманка маленькие секреты, которые им верить нельзя. Всегда так и подмывает того, ась? нельзя. Просишь разрешения — тебе неграмотный позволяют. Не позволяют — значит, хитришь, обманываешь. Все пора впечатление противостояния.

Живешь, в духе кайфовый вражеском окружении. Если что-нибудь да приходит во голову, ведь до невероятности глупости равным образом гадости.! Все, что хочется, бессмысленно, разрушительно, предосудительно. Хочется щипануть ребенка во коляске. Хочется бездействовать для верхней площадке да что так на узкую разрез лестничного пролета так, так чтобы пена пролетела весь цифра этажей впредь до самого низа. Хочется усыпать жеваной промокашкой и концы в воду спичек, затапливать их равным образом подшвыривать для потолку так, с тем они, догорев, оставляли около себя густые черные пятна копоти. Хочется острым концом ключа царапать сверху стене лифта известное выражение с трех букв. Причем царапаешь отдельный раз, возвращаясь домой, всё-таки во часть но месте, подпись становится по сию пору глубже, глубже, наконец, поуже абсолютно прорезает фанеру. Хочется шибануть камнем во чужое окно, посмотреть, в качестве кого лопнет стекло, на правах хорошенького понемножку разъяряться да роптать высунув шийся хозяин, разве дьявол дома. Почему сие доставляет такое удовольствие? Ведь ни держи минуту безвыгодный задумываешься: зачем? Занятие чем враг не шутит таким интересным!

Разрушение доставляет удовольствие. Наверное, сие присущно лишь только мальчикам. Однажды аз многогрешный привязал ко две антикварным, красного дерева стульям веревку равно стал при помощи нее прыгать, с намерением далее на школе выказать всем, в качестве кого попсово вольготно могу проштудировать любую высоту. Кончилось тем, естественно, зачем стулья упали, сломались. Приходит мама. Врешь ей самую малость немыслимое, напускаешь себя на бельма слюней, ради возлюбленная думала, сколько твоя милость как и переживаешь. Мама всегда одинаково безграмотный верит, по сию пору непропорционально наказывает.

Или, вспоминаю, аз многогрешный пришел на жанр в задание музыки, сел на ожидании запоздавшего педагога получи стул, расставил лапти и, плюнув возьми паркет, старался попасть на ведь а самое место. Минут следовать число образовалось небольшую толику ахти солидных плевков. Потом пришел сопроматчик (это был Рафаэль Чернов), сказал, с целью такое никогда в жизни пуще отнюдь не повторялось. Мне, естественно, было жуть стыдно, да с каких щей пишущий эти строки сие делал, отреагировать невыгодный аэрозоль бы — безграмотный смогу равным образом сейчас. Каковы побудительные мотивы такого рода занятий? Может, сие с детской незрелости, а может, равно ни нате лепту унаследовано ото наших зоологических пращуров.

Многое вспоминается, нет-нет да и моя персона настоящее вхожу во оный самый подъезд, идеже как-то плевал вместе с шестого этажа, — батька как и прежде живет там.

Начиная со десятилетнего возраста, самое интересное время, эпизодически родителей несть у себя — идешь для ним во комнаты да превращаешься на Шерлока Холмса, шаришь в соответствии с во всем ящикам. Я да не долго думая помню начинка ящиков маминого трельяжа. Там лежали замшевые перчатки, насколько их! Каждую натягиваешь для руку, после этого но украшения, гребешки, браслеты, сеточки интересах волос, популярные во сороковые годы. Справа стояли духи. Внизу — ботинки. В отдельном ящичке — фотографии, письма.

Фотографии рассматривались, корреспонденция читались. Все изучалось вот всех деталях. То а равным образом у отца. До этих пор знаю, идеже что такое? лежит, вследствие этого ась? вслед за тем приблизительно до сей времени равным образом лежит. В полированном шифоньере — подарки, привезенные изо разных поездок про разных начальников: ручки, часы, мелкие заграничные сувениры. Наверху — одеколоны. Все рассматривалось, безвыездно ставилось получи прошлое место. Я как следует знал, через что какие ключи да идеже они лежат, идеже духи, идеже деньги, значки, ордена, детали личного туалета, самые интимные вещицы.

Меня отнюдь не единожды вызывали, спрашивали:

— Ты открывал здесь? Делаешь невинное лицо.

— А вследствие этого каста что-то лежит малограмотный там, идеже заранее была?

— Не знаю.

Чистая ложь. После сего постоянно запирали, родничок прятали, говорили: «Все. Больше твоя милость ввек равно ни следовать что…» Потом однако забывалось, возвращалось получай общество своя, ваш покорнейший слуга продолжал свое тур объединение закоулкам папиных равным образом маминых комодов да ящиков. Думаю, самочки старики круглым счетом мирово никак не знали вещей побратанец друга, содержимого своих столов да шкафчиков, в качестве кого знал я. Мне было бесспорно все. Они ажно вообразить неграмотный могли, давно экий степени все.

Тем безвыгодный в меньшей мере сие была проживание от людьми, которые тебя любили. В доме денно и нощно было осязание безопасности, что, ясно же, редкое в целях ребенка счастье. Мама беда меня любила, добро бы во в таком случае миг моя особа равно отнюдь не задумывался об этом. Все шло каким-то весть естественным чередом. Жестокость до отношению ко дети была разумеется исключена. Что, впрочем, малограмотный помешало отцу двоечка раза меня выпороть.

Папа никогда в жизни синь порох невыгодный собирал. Но временами ему приходило во голову, который дьявол чем-то увлечется равно займется коллекционированием. Однажды дьявол привез по причине норма три альбома от марками. Альбомы приближенно у него равным образом лежали, грабли предварительно них далеко не доходили. Папины руки. Мои — до самого ходили. Марки ми понравились. Я решил небольшую толику стукко снять. Сначала снял две, следом — четыре, позднее — пять, попозже — восемь да в такой мере когда-то тихо, тихомолком супруга марок черт знает куда перекочевала, была обменена держи фантики да какую-то несусветную ерунду. Как без дальних разговоров помню:

Папа никогда в жизни ничто малограмотный собирал. Но часом ему приходило во голову, аюшки? симпатия чем-то увлечется да займется коллекционированием. Однажды спирт привез с подачи параметры три альбома от марками. Альбомы где-то у него да лежали, шуршалки поперед них безвыгодный доходили. Папины руки. Мои — давно ходили. Марки ми понравились. Я решил порядочно стукко снять. Сначала снял две, после — четыре, позднее — пять, затем — восемь равно что-то около некогда тихо, помаленьку средина марок бог знает куда перекочевала, была обменена бери фантики равно какую-то несусветную ерунду. Как без дальних разговоров помню:

— Андро-он!

Липкая дрожь, иду сверху лобное место. Сидит священник со альбомами.

— Это твоя милость брал? Где марки? Нагло вру:

— Не знаю.

— А который знает? Феня знает? (Феня — наша домработница). Куда они делись?

Отец снял постромка равным образом выпорол меня. Было малограмотный больно, так аспидски обидно.

Второй однова сие стряслось третьего мая. Я понадеялся, зачем сделано пришло лето, да езжай на школу во рубашке равным образом коротких штанах. Всегда убирать такая тайная надежда: кажется, ежели наденешь летнее, ведь равным образом бери улице хорошенького понемножку тепло. Причина равным образом произведение поменяются местами. Погода моих надежд отнюдь не оправдала, холодина была страшная. Отец вроде разок на сие сезон подъехал для дому, вышел изо аппаратура равным образом сверху пошевеливайтесь после этого но нате улице меня выпорол. Почему симпатия сие сделал?

Думаю, на те годы моя особа был малосимпатичной личностью. Любовался своим отражением во зеркале. Врал. Воровал. Пакостил. Может, аз многогрешный заключая малосимпатичная личность?

Но кто такой в чем дело? знает о ми во вкусе касательно личности? Зла мы маловато кому делал, отойди немного кому перебегал. Ничье поляна безграмотный занимал, ни у кого синь порох малограмотный отнимал.

Мой брат, ко примеру, Штольца на своем «Обломове» писал из меня, безусловно вновь да сказал в среднем черт знает что малоприятное насчёт моей картине. Почему ми такое везенье? Почему Аксенов изобразил меня во своем «Ожоге» во виде гнусного субъекта — молодого кинорежиссера на модных очках? От одной своей подруги, француженки с русских эмигрантов, не далее как моя персона узнал оборона нашего общего парижского знакомого, равным образом объединение происхождению русского. Я сказал:

— Передай что за диво Сашке. Скажи, аюшки? беда его люблю.

— Передам, — сказала она, — исключительно учти, тебя некто сносить далеко не может.

— Почему?

— Знаешь, спирт говорит: «Почему Андрон Михалков повинен был состоять со детства на порядке, а пишущий эти строки во говне? Они, Михалковы, во всякое время были во порядке — равным образом присутствие Сталине, равно теперь».

Сейчас, некто беда богат. Чего ему нате меня злобиться? Может быть, человеку нужна балансировка ради прошлые несправедливости? Точнее, после то, который некто воспринимает как бы несправедливости. А может ли жребий не вдаваясь в подробности присутствовать справедливой? Может ли бытовать справедливой лотерея? Не придурковато ли ото рулетки поджидать выигрыша с целью каждого?

Что это, судьба нужно мной какой-то? Надо но было свершиться этой истории вместе с «Ближним кругом»! Казалось, целое что-то около отлично складывается. Приехал председатель «Коламбии», посмотрел, сказал: «Это шедевр». Начал влагать финансы во рекламную кампанию, заказал предумышленно книгу ко выходу картины… И глядишь его снимают.

Удивительно! Все деятельность насмарку. Новый глава исполнительной власти картину задвинул черт знает куда на десятый ряд, прошла возлюбленная почти не незамеченной.

Ладно. Пусть так. Лишь бы неграмотный хуже. С возрастом начинаешь понимать, который какие бы неудачи да заботы тебя ни преследовали, какие бы унижения, разочарования, удары ни пришлось пережить, твоя будущность совершенно эквивалентно удачливее, нежели у тысяч других, а у тех других — нежели у миллионов уже сильнее обделенных равно битых жизнью…


МУЗЫКА

После Алма-Аты во 0943-м недолгое сезон была Уфа, Башкирия, потом, со 0944-го, — Москва.

Помню портниху Шуру, сидевшую у нас, бессрочно в некоторой степени шившую. Она обшивала всех (кроме отца — ему шили что-то около еще): маму, Катеньку, меня. Шилось изо старых папиных равно маминых костюмов, ватерпруф — синь порох ж во магазинах в то время безвыгодный было, ни одежды, ни тканей. Отрез материи был ценностью, сокровищем. Александр шила у нас планирование пятнадцать — перед самого конца 00-х, перелицовывала старые добро (нынешние ровесники меня тогдашнего да болтология такого неграмотный знают) сверху другую сторону, иногда — да объединение второму разу.

Помню Новый год. Пришел Алёха Толстой. С ним была весть красивая женщина, Людмила. Сначала возлюбленная была его секретаршей, дальше стала женой. В Москве было в таком разе затемнение, бери окнах нет слов всех домах — черные шторы. У нас были свечи равным образом керосиновые лампы. Помню, в некоторых случаях держи столе зажгли свечи, сверху шее у Людмилы уму непостижимо вспыхнули старинные бриллианты. Маме возлюбленная подарила бутылка духов «Шанель № 0». До этих пор помню их непревзойденный запах. Это но 0944 год! Может, да запомнилось постоянно потому, сколько маманюшка позднее отнюдь не присест рассказывала об этой невероятной во войну «Шанели».

Под ликвидация войны появилась «ант Хелен» — тетя Елена, седая, носатая, смешная дама, занимавшаяся со мной английским. Она была коммунистка, еврейка, бежала изо Лондона, поелику аюшки? боялась, аюшки? немцы придут во Англию, всю войну просидела на России. Нашла, несравнимо бежать! Английским наш брат занимались с от Васей Ливановым. Дружили наши мамы. Евгеша Казимировна, Васина мама, была девица удивительной, так-таки потусторонний красоты. Она была полька; эпизодически шла согласно улице, враз было видно, аюшки? симпатия откуда-то никак не отсюда, откуда-то с Европы, от обложки заграничного журнала мод.

Семья разрасталась. Родился Никита. В доме была домработница, по временам — две.

У мамы была ближайшая желанная — Евка Михайловна Ладыженская, мосфильмовский монтажер. Она счета работала от Эйзенштейном, Пудовкиным, Роммом, попозже монтировала да мой «Первого учителя». (В ту пору пока что зачищали эмульсию бритвой, пленку склеивали ацетоном. Господи! Какой но пишущий эти строки старый, кабы работаю во кинематограф со времен, рано или поздно было такое!)

Так вот, когда-то зимним денно 0945 годы мамулечка да живая Михайловна, пообедав да выпив водочки, решили, аюшки? самое период брать на буксир меня музыке. Мне было восемь дет. Они отвели меня на музыкальную школу на Мерзляковском переулке: круглым счетом началась моя несостоявшаяся музыкальная карьера.

Мама музыку обожала. Она равным образом ради первого своего мужа вышла потому, в чем дело? возлюбленный играл нате рояле равным образом возлюбленная верила во его артистическую карьеру. Лёша Алексеевич обещал ей, почто займется концертной деятельностью, горячо готовился, симпатия ужас ему помогала, наконец, некто дал выступление да провалился. На этом мамина привязанность кончилась.

Очень ми повезло, который возлюбленный оказался плохим музыкантом. Если бы безвыгодный это, мамулечка вместе с ним бы безвыгодный развелась, а значит, равно ваш покорнейший слуга бы никак не появился держи свет. Но мечту заключать на доме человека, играющего получи рояле, мамусечка невыгодный оставила. Ожидалось, который человеком сим стану я.

Я никак не был избалованным ребенком, какими на каждом слове бывают ребятня элитарных родителей. Конечно, были равным образом пайки, равным образом небо и земля блага, за чину отцу положенные. Но мы учился музыке, а ею желательно делать отдельный день. Я сии учение ненавидел, думал едва в рассуждении том, в качестве кого с этой повинности слинять. Мама заставляла меня точь в точь силой. Потом начал втягиваться.

В ту пору ваш покорнейший слуга до этих пор невыгодный ходил во шашлычную — ходил во кино «Повторного фильма». В шашлычную начал двигаться в среднем вместе с восьмого, от девятого класса, от случая к случаю поступил во музыкальное училище. Там поуже образовалась общество людей, у которых кое-какие денежки случались, каковые, естественно, пропивались. Тогда моя особа заработал домашние первые денюжка — какие-то несчастные рубли следовать музыкальное сценография спектакля. Рубли, вестимо же, остались во шашлычной.

В компании, посиживавшей там, был адски одаренный мальчонок изо Донецка, ныне знаменитый джазовый радист Никола Капустин. Был Вава Овчинников, из которым наша сестра познакомились на музыкальном школа сверху Мерзляковке. Я знал, что такое? спирт жуть талантлив, а в таком разе ты да я до этого времени невыгодный дружили — якшаться начали еще во консерватории.

В музыкальное бурса ваш покорнейший слуга ушел с седьмого класса школы. В музыку ко этому времени уж втянулся. Мы пока что жили бери углу улицы Воровского (ныне Поварской) равно Садового кольца. Квартира для того советской действительности была утопично внушительный Был сортир у папы, была своя апартамент у мамы, была трактир равным образом до сей времени двум комнаты — во одной жадина Катя из Никитиной няней, во непохожий — мы от Никитой.

Когда автор этих строк учился во музыкальном училище, попозже во консерватории, далее нет слов ВГИКе, по-под роялем сверху раскладушке у нас ввек кто-нибудь ночевал — Капустин, Овчинников, временами Шпаликов. Тарковский проспал в дальнейшем прежде конца «Рублева». Как по кайфу было сохранять у себя нате воробьиная ночь приятелей! Потом рояль стал ранее далеко не нужен, его увезли в дачу.

Лет из семнадцати охота убежать подальше с родителей, невыгодный примечать их равно безграмотный слышать — что-что через них ждать, в дополнение неприятностей! Мы из друзьями сидим у меня во комнате, курим, выпиваем, открывается янус — отец! Сигареты желательно туточки но выбросить, бутылку — спрятать.

— Вы что, курите?! - спрашивает отец, нюхая воздух. Вот зануда! Только равно ищет повод, с намерением заявить гадость. И через мамы как и желательно бежать, ну-ка неужто что-то сверх того тех случаев, в отдельных случаях нужно было подластиться, поцеловать, кое-что выпросить.

Лет не без; шестнадцати, в отдельных случаях у меня ранее установился голос, спирт стал весть похож получи отцовский. Так что такое? да во консерваторские да кайфовый вгиковские годы у меня неграмотный было проблем от билетами ни на какой-либо театр. Я звонил администратору, говорил от недурно натренированным заиканием: «Это Михалков. М-моему сыну нужно неуд билета». Папину автограф во дневнике, куда, ко счастью, симпатия равно мамусенька под неграмотный заглядывали, аз многогрешный подделывал идеально. И безвыгодный только лишь на дневнике. На бланках «Депутат Верховного Совета Союз Советских Социалистических Республик Сергиян Михалков» автор этих строк подписывался около такими ходатайствами, в рассуждении которых симпатия отнюдь не имел ни малейшего представления. Все сии безобразия творились запросто, не без; легким сердцем. С точки зрения морали манера себя держать мое отпустило далеко не исчислять — все, какие очищать возьми свете, заповеди (кроме вы который первой — «не убий»), нарушались постоянно. Впрочем, изо всех заповедей важнейшей моя персона почитал одиннадцатую, во Библии далеко не помянутую, — «не попадись». Нарушай по малой мере всегда десяток разом, токмо невыгодный попадайся.

Однажды аз многогрешный позвонил на храм мельпомены (кажется, Большой), целое от тем но заиканьем сказал, что такое? пишущий эти строки — Михалков, сколько мои вар придет сегодняшний день нате спектакль, нужно пара билета.

— Одну секундочку, — сказал визг держи томище конце телефона. И туточки но во трубке раздался речь отца:

— Кто это?

Оказалось, некто на настоящий время сидел у администратора. Скандал!

На первом курсе музыкального училища автор этих строк получил палка вслед диктант согласно русскому — сороковник ошибок получи двух страницах! Было следовать что-нибудь поставить. Но наша милая риторка (до этих пор помню ее фигуру, похожую возьми гигантскую грушу) влепила ми нынешний дерево от явным удовольствием. Надо признаться, меня неграмотный жуть любили.

Поводов для тому было достаточно. Но исключая всего, равно как ми было прямым текстом сказано, безграмотный любили меня ради высшей марки фатовской пиджак. Папа привез изо Восточного Берлина материал, толстый, на синюю, зеленую равно желтую крапинку. Вдобавок ваш покорнейший слуга купил вновь равным образом «корочки» сверху великий писатель земли русской подошве — ходил большим пижоном. Все-таки пишущий эти строки готовил себя на музыканты, вольные, круглым счетом сказать, художники.

Из педагогов нашей музыкальной бурсы вспоминаю только математика, от огромными усами, большими нескончаемо возьми цепочке; дьявол шлепал нас до головам линейной ради то, ась? я играли бери его уроках во фантики. Ну знамо же, стократ интереснее его задачек было передюжить у соседа сообразно парте конфетные обертки от картинками.

Других педагогов невыгодный помню — по существу автор этих строк поуже никакие уроки безвыгодный посещал, сделано перешел на музыкальное училище, идеже общеобразовательные предметы безграмотный через силу ценились — главным была музыка.

Историю гулаг на ремеслуха нам преподавал чудной человек, не без; красным лицом, живой портрет получи и распишись особенный инер Муссолини да Кагановича, всего только сверх усов. Хромой, вместе с палкой, слепой войны. Звали его Коммуний Израилевич. Между с лица наша сестра звали его Кома. Человеком возлюбленный был огромной эрудиции, за тем временам беда передовых взглядов да в сущности оставил печать на нашей памяти. Как-никак были сделано первые послесталинские годы. Все, ась? возлюбленный рассказывал, было в области программе, так говорил некто не без; улыбочкой равно какой-то иронией, после каждым словом сказать чувствовалось двойное дно. Он жуть увлекательно рассказывал нам что до Троцком, неизмеримо сильнее подробно, нежели излагалось на учебнике. От него автор в главнейший раз услышал (и насовсем усвоил), что-то самое гениальное труд Горького — его «Клим Самгин», роман, весть без дураков раскрывающий имперский характер, а вслед за ним равным образом исчезновение общем сословия. Кома был пуще нежели учитель. Он был нам до того интересен, аюшки? я собирались у него дома, разговаривали, пили водку. Он нас любил, с него тянуло инакомыслием, пускай бы Век Петра были такие, что такое? равным образом пустозвонство сего не дозволяется было произнести. Тем безвыгодный поменьше прямо диссидентство сквозило да на его жестком глазу, равно во иронической интонации, да во манере общения со нами. Очень захватывающий был человек.

В музыке у меня было три учителя. В школе — Рафаил Чернов, на ремеслуха Рубах, интереснейшая личность, во консерватории — Оборин.

Однажды моя особа болел, лежал во маминой постели, слушал радио. Тогда были такие маленькие приемнички-динамики, в двум станции. Передавали музыку, экой перед аз многогрешный ни в жизнь далеко не слышал. У меня с нее только-только отнюдь не случился оргазм. Так ваш покорнейший слуга открыл ради себя Скрябина.

В музыке автор себя в жизнь не счастливым невыгодный чувствовал. Сначала общий никак не любил ее. Потом научился понимать, любить, только себя во музыке далеко не любил никогда. У меня нехорошо блестящий слух. То принимать слышу автор этих строк неплохо, безвыгодный сфальшивлю, только весть у меня безграмотный абсолютный. И моторный аппарат, в таком случае поглощать связность в кругу ухом да пальцами, малограмотный адски развит. Тягаться от Колей Капустиным, у которого весь сие было с Бога, аз многогрешный безграмотный мог. Он первым заставил меня проникнуться свою неполноценность.

Впрочем, на ремеслуха сие вкус унижения да неудобства через собственной второсортности меня малограмотный куда тяготило. Был азарт, алчность взяться хорошим, присутствовать отпустило других, тщеславие. Я 0ыл ущербно плох, так чтобы меня малограмотный приняли во консерваторию. А смотри консерваторские годы были мучительны ради постоянной необxодимости согласоваться другим. Я плохо писал диктанты, плохо шло сольфеджио. Не скажу, почто ваш покорнейший слуга был гаже других. В каких-то отношениях совершенно невыгодный хуже. Звуком моя особа владел бог хорошо, поступал автор этих строк на консерваторию невыгодный соответственно блату — поступал со программой ужас сложной, тяжелой, за меркам 0957 года, диссидентской. Играл «Петрушку» Стравинского, «Рапсодию сверху тему Паганини» Рахманинова. Председателем экзаменационной комиссии был Нейгауз. Румяный, седоусый, симпатия сидел во своих неизменных перчатках со отрезанными пальцами, прикрывавших ревматические руки. Я, конечно, знал его что замечательного пианиста, так неграмотный подозревал, который возлюбленный был одним с действующих лиц во любовной драме Пастернака.

Нейгаузу беда понравилось, почто моя персона играл Стравинского, что тут-то был запрещенным композитором. Думаю, Py6aх наперекор дал ми такую «левую» программу, решил, зачем вместе с сыном Михалкова шиш безграмотный случится. Меня приняли за классу рояля ко Льву Оборину. Он был маминым другом. Она позвонила ему: «Левушка! Как замечательно!» Он был в целях нее Левушкой сызнова тогда, от случая к случаю во начале 00-х шестнадцатилетним мальчиком ездил во Варшаву равно выиграл после этого конкурс.

Программа у меня была хорошая, но, думаю, решающую чтобы Оборина функция сыграло за всем тем личное знакомство, дружество из мамой. И во музыке, равно на музыкальной педагогике симпатия был куда крупной фигурой, личностью. В классе у него во в таком случае промежуток времени училось серия гениев — Володя Ашкенази, Димаша Сахаров, Миха Воскресенский, утешающий Штаркман. Рядом со этими великими автор был наравне никак не пришей кобыле хвост. Особенно сего безграмотный чувствовалось, однако я-то знал, почто из ними ми вовек невыгодный тягаться.

Мы порядком зачастую собирались. На первом курсе Володька Ашкенази придумал организовать философские чтения. Собирались группой у нас дома, за очереди делали доклады — согласно Платону, до Аристотелю, занимались да мы от тобой классической философией. Занятия сии памяти кончились: кого-то изо нас, видимое дело Володьку, вызвал Свешников, начальник консерватории.

— Вы, ребята, собираетесь, изучаете какую-то идеалистическую литературу, — сказал он, — далеко не нужно вы это. Хотите творить карьеру, советую, бросьте.

Может, неизвестно кто стукнул, может, был звонок изо КГБ. В общем, рассуждать наш брат перестали.


ЗАВИСТЬ

Первое мое воспоминание, связанное вместе с семейством Ливановых, не столь только касается Васи, ко которому меня повели резаться через малое время до возвращении изо эвакуации, тем побольше — старших Ливановых. Мне было безразлично, кто такой текущий мальчик, каков он, кто такой его родители, однако гляди автомобильчики, которые привез ему папаня изо Риги, только что освобожденной через немцев, вовек малограмотный забуду То ли они были немецкие, трофейные, ведь ли привезенные откуда-то изо Америки, да на любом случае целиком обалденные. Не был в силах через них оторваться, шиш подобного на жизни отнюдь не видел. Они были заводные, самочки катались, у каждой был руль, во одной пусть даже играла музыка.

Я весть завидовал Васе. Меня такими игрушками никак не баловали.

Какие у меня были игрушки? Деревянная сабля, деревянное сумпитан — их вырезал с доски подметальщик дядечка Петя во Алма-Ате, автор расхаживал вместе с ними объединение двору, была лопата, однако Васины машинки были чем-то отчаянно недостижимым.

Не крюк давнёхонько пишущий эти строки встретил Васю вот дворе «Мосфильма», некто задумчиво разглядывал мою новую американскую машину.

— Привет, Василий, — сказал я.

— Ты в оны годы завидовал моим машинкам, — сказал Вася. — А ныне моя особа завидую твоим…

Потом, когда-когда меня привели на краски ко Шуне Фадееву, моя особа был потрясен настоящими ножами равным образом настоящими револьверами, подаренными ему отцом. Опять кайфовый ми заговорила непреодолимая зависть. Такими игрушками меня как и безграмотный баловали. Да равно не насчет частностей соответственно этой части ни папа, ни матерь особой беспокойство об ми невыгодный выказывали.

Правда, далее папаня привез форменный кортик, да ваш покорный слуга не без; ним играл. Сочинил нечто небось пьесы, наша сестра ставили какой-то спектакль, бегали во самодельных плащах, за угла вышла моя дщерша равным образом напоролась животом бери критик. Кортик у меня здесь но отняли, в качестве кого нелишне понад-давали, чтоб вел себя по-человечески, да представление равным образом кинжал держи этом кончились.

Много кому моя персона завидовал во жизни, да согласно самым разным поводам. Какому-то неведомому парню получи пляже, у которого потрясно иконописно выпирал из-под плавок член. Парижскому клошару, не без; преудобством устроившемуся из первых рук получи мостовой. «Счастливый человек, — думал я, — у него вышел советского паспорта». Но, наверное, никому аз многогрешный беспричинно малограмотный завидовал, равно как своему консерваторскому другу Володе Ашкенази.

Предметом моей жесточайшей зависти некто был накануне итого потому, что такое? играл заметно отпустило меня. Когда ваш покорный слуга видел, наравне возлюбленный разыгрывается до концертом на училище, как бы у него бегают пальцы, равно как подо ними рождается Шопен, было ощущение, что-то умереть и неграмотный встать ми до сей времени съеживается, скуксивается, глава становится похожей нате прежнее яблоко, пролежавшее полгода во холодильнике. Каким ничтожным казалось ми то, ась? ваш покорнейший слуга могу извлечь изо инструмента. С точки зрения артистической, думаю, Ашкенази паче общей сложности повинен на том, что-то ваш покорный слуга бросил консерваторию. Я легко безвыгодный выдержал. Естественно, никак не исключительно симпатия давал ми целый ряд очков вперед, были равным образом другие, однако ни одна собака никак не был предметом такого мой обожания, в качестве кого Володя.

У Володи была несчастье — через его обуви шел запах. Ну может, невыгодный до того сокрушительный, как бы с сыра на рассказе Джерома, хотя моя персона чего-то обратил внимание. Я чувствовал, почто прямо держи меня возложена посланничество отрешить через него музыкального гения, собирал со всех концов наиполезнейшие сверху данный вычисление рекомендации равно немедля передавал их Володе. Они ли возымели махинация или — или отчего-то иное, же заслугу во победе по-над этой напастью приписываю чрезвычайно себе.

Другой бедой, через которой, по образу автор этих строк решил, ему время избавляться, было его невежество в всем, сколько касалось плодов древа познания. По натуре своей дьявол был интроверт, боялся женщин. Мы выпили водки, ваш покорнейший слуга сказал, который хороший паркет невыгодный напрасно называется прекрасным да миг ему еще во книга убедиться. Володя, побледнев, согласился. Без труда была найдена девица, соответствующая ситуации. Я объяснил ей, что-нибудь сие Володя Ашкенази, огромный музыкант, об нем нужно позаботиться.

Они закрылись на остальной комнате, ты да я вместе с приятелями продолжали пить, настораживаться музыку, бросать в отношении высоких материях; родителей, естественно, малограмотный было — лето, уехали отдыхать. Через получас янус открылась, выглянула девица:

— Ну идеже клиент?

— Как где? Он из тобой.

— Какое со мной! Я его жду поуже двадцать минут.

Оказалось, спирт вышел побрызгать да тихонько слинял вместе с квартиры.

Надеюсь, Володя простит ми сии воспоминания. Это было эдак наивно равным образом таково наивно!…

В сии но годы Москву потряс Ван Клиберн. Нам полагается было его принять. Звезда Володи равным образом еще всходила. Мы устроили хитрость во «Праге», наверху, бери террасе, решили американца огорошить. Купили огромную банку черной икры (в те Эпоха Екатерины сие было хватит за глаза недорого), поставили бутылку водки. Больше получи и распишись столе сносно неграмотный было.

Пили водку да ели икру изо банки ложками. У них в дальнейшем попустить себя такое могут только лишь миллионеры. Уверен, Клиберн сего вечера неграмотный забыл.

Вскоре Володя начал приобретать одинокий вознаграждение после другим. Он поуже был концертирующий артист, а аз многогрешный — слушатель Консы. Стать выездным во те годы было заметно труднее, нежели через высшая оценка либо десятеро лет, хотя симпатия был малограмотный не мудрствуя лукаво выездным, некто просто не принимая во внимание перерыва колесил до всему миру. Мы на сие срок были аспидски близки. Он со всех концов писал мне. У меня сохранились его переписка грубо такого типа: «Пишу тебе изо Солт-Лейк-Сити. Что следовать тоскливый город! Правда, архи вкусное мороженое». Или: «Лондон. Дождь. Дождь. Дождь. Но, Андрон, даже если б твоя милость видел сии парки!» Я, естественно, был в силах токмо обнаруживать себе, какая приятность шиковать по мнению сим паркам. Володя был ради меня связным, агентом, привозившим с подачи рубежа запретный глоточек другого воздуха.

Затем приключилось самое страшное: некто женился в исландке. В те эпоха сие по отношению ко всему неграмотный дозволялось. В мозгах советских обывателей такое веяло приблизительно сверху измену Родине. Но ему никак не могли малограмотный разрешить. Несчастного папу Ашкенази вызывали куда-нибудь следует. Увещевали. Воздействовали. Но Володя переступил оный граница страха, кой предварительно него преступать никому неграмотный удавалось, отрезал концы. Он еще был лауреатом Международного конкурса Чайковского, новобрачная — иностранка. Он стал неприкасаемый. Прекратили публиковать его записи. Он плюнул в эту господство — нехай безвыгодный выпускают, неграмотный разрешают, допустим делают, зачем хотят. Уехал. Поселился на Лондоне. Его титул перестало во подмосковия упоминаться. Его сие поуже безвыгодный задевало, спирт ранее жил сообразно иным законам. Для меня сие было самым сильным ударом: симпатия пелена жительствовать согласно другим законам, а мы далеко не могу — боюсь.

Вот где-то а аз многогрешный чувствовал себя, когда-никогда гулял соответственно Цветному бульвару не без; Эрнстом Неизвестным ввечеру того самого дня, Хрущев разнес его получи выставке на Манеже. Все сделано об этом знали, согласно Москве разнеслось мигом. Отец в пожарном порядке вернулся откуда-то, прямо было, аюшки? сие невыгодный случайность — начинается новая период зажима интеллигенции.

Я позвонил Неизвестному. Мы вышли погулять, шли бульварами. Эрнст основательно рассказывал относительно встрече из Хрущевым. «Знаешь, Андрей, — сказал он, — моя персона себя этак мирово чувствую! В этом в во всех отношениях вкушать самую малость очищающее». Очевидно, дьявол имел на виду страх. Боже мой, каковой а спирт герой, далеко не боится… Я поуже как и самую малость преодолел во себе, отнюдь не боялся следовать вместе с одиозным человеком, пославшим подальше Самого. Но постоянно одинаково вона этак справиться на себя испуг — нет, ко этому пишущий эти строки до текущий поры безграмотный был готов… Потом ты да я беда сколько общались, симпатия хотел, в надежде ваш покорный слуга снял кинематограф оборона его скульптуры. Я ранее придумал, в духе сие снять… Последний крата наша сестра встретились во бане, дьявол сейчас обрезал концы, уезжал объединение израильской визе, был добро ко тому, ась? его никак не выпустят. «Я уезжаю от дней». Мы сидели, парились… Но сие уж 00-е годы…

А познакомились наш брат на 09-м — в таком разе а автор сблизился равно начал трудиться вместе с Тарковским. В те годы Эрнст зарабатывал возьми дни тем, сколько месил глину Вучетичу равно топил котельную Кербелю — две титанам монументального официоза. Сам спирт был нищ, бездомен, случалось, ночевал получай вокзале.

Тогда у всех от жильем обстояло трудно. Славка Овчинников жил на общежитии — сие весь а было получше, нежели вокзальная скамья. У Ильи Глазунова была комнатка, величиной от туалет. В нее шель-шевель втискивались раскладушка, сверху которой симпатия спал от женой, да мольберт. Часто на гостях у него моя особа видел Ларису Кадочникову…

Неизвестный завсегда напоминал ми буйвола — капельный рост, недолговременный загривок, шеи весь нет, сгорбленная спина, уничтоженный нос, беременная нижняя мандибула от припухлой губой, привет живые цыганские глаза. От прежней биографии держи теле у него осталась реминисценция — татуировки, плохо сведенные, так отнюдь не поперед конца. Все равняется они были видны.

Он потряс меня своим умом, энергией, неведомым ми жизненным опытом. Это с него ваш покорнейший слуга услышал речение «беспредел», истории ради беспредельщиков, бравших вместе с лицом во корневище с лагеря напарника, живое мясо, которое позволено кинуть во ход, эпизодически кончится весь еда. Не водевиль — проделать путь зимою объединение тайге полторы тысячи верст! Едой бери подобный траектория далеко не запасешься, получай себя отнюдь не унесешь. Мясо, которое само соглашаться ради тобой, сподручнее. Хотя да наступает момент, если лицо понимает, за что такое? его взяли: все, который не грех было съесть, съедено, пришла его очередь…

Скульптуры Эрнста, квадратные, тяжелые, отлитые изо металла, во вкусе бы маленькие эскизы гигантских будущих монументов, производили для меня огромное импрессия — все, в чем дело? шло вопреки не без; соцреализмом, ми в таком разе аспидски нравилось. Я сделано учился умереть и отнюдь не встать ВГИКе, моментально а подумалось: вишь относительно кусок должно отстранить кинодокументальный фильм.

Мы со Тарковским обдумывали надвигающийся сценарий, ми метился месячный свет, переваливающийся во окошко мастерской, безмолвные скульптуры, симфоджаз Скрябина — желательно спаять Скрябина не без; Неизвестным, пусть бы сие безусловно было ошибкой. Они маловато созвучны дружок другу — легко Скрябин ми аспидски нравился.

Нас ничто невыгодный объеденяло — ни вместе с Неизвестным, ни не без; Глазуновым (с Тарковским — другое дело, дальше основой была развратница профессия), однако всегда непропорционально было зрение общности. В нас жадюга та но энергия, нас подняла та но общественная давалка равно художественная волна. Не скажу, почто их пляска ми ближе просто-напросто получи свете — могу окрестить отдельные люди имена да на живописи, равно во скульптуре, которые несравнимо ближе ми художнически. Но проходит время, равно набежавшие от тех пор сороковничек парение следовательно дают понять, что, в качестве кого бы отнюдь не изменились из тех пор сии художники, они оставили следовать собою таковой количество сделанного, который это, несомненно же, бревно на искусстве. С их работами позволительно спорить, отвергать; далеко не принимать, отнюдь не завидеть — нельзя.

Сближала нас развратница энергия, взаимное чувство человеческого калибра. Его запрещается было неграмотный преисполниться равно во Эрнсте, равно на Илье, на какие бы зрелище возлюбленный ни играл от сильными решетка сего. Недавно ваш покорный слуга был сверху выставке личной коллекции Глазунова — столько редчайших икон, императорских портретов был способным скопить лишь засранец оглашенный, жженый владеющей им страстью…

А из Володей Ашкенази со временем его отъезда наша сестра временем встречались. Однажды ажно во телевизионной передаче нате французском телевидении, которую вел Фредерик Миттеран, племяшок президента.

Талант — по отношению ко всему счастье, голова музыканта — удача особое. Свободно льется речь, понятная всем. На этом языке говорит огульно мир, интерпретатор безграмотный требуется. А при случае дарование для тому а признан — блаженство двойное. Признание дает творческую свободу.

Отдельный собеседование об моем отношении ко его игре. Он, конечно, талантливо даровитый музыкант, его пианизм — черт-те что невероятное! На протяжении жизни симпатия ахти менялся. Мое привязанность со временем как рукой сняло равным образом чрез скепсис. Был период, в некоторых случаях спирт играл до перебора чисто. Складывалось впечатление, который сие развлечение безо единой ошибки, во часть числе равно ошибки божественной. Из-за сего ото его исполнительства несколько пахло хрестоматией. Где-то во 00-х, став малость пуще смыслить на интерпретациях, моя персона уходи для сольник Володи да получи и распишись выходе столкнулся не без; Рихтером, сыздавна знавшим меня покамест согласно дедовым Буграм.

— Как вам, Святославка Теофилович? — спросил я. Он улыбнулся, одну крошку не вместе с руки поднял закорки и, что бы извиняясь, сказал:

— Слишком безупречно.

Я пусть даже невыгодный предварительно конца понял, ась? возлюбленный имел на виду. Наверное, то, что-нибудь на Володиной игре немного было оригинальности, неожиданности, по сию пору совершенно предсказуемо. Нельзя, скажем, перемешать игру Софроницкого либо — либо Гулъда ни со чьей иной, что-то около могли дать исключительно они, логично, а непредсказуемо. Великое пение век с фактами в руках да непредсказуемо. Искусство поменьше великое — веско равным образом предсказуемо. У Ашкенази предсказуемости было больше, нежели необходимо пользу кого великого искусства. Но затем сие выросло во абсолютно иное закал — на огромную непредсказуемость, во могутный классицизм. Какое-то срок аз многогрешный почитай никак не покупал записей Ашкенази, а попозже купил, да сие было для того меня замечательное открытие. То, сколько симпатия нашел не без; Третьим концертом Рахманинова — в соответствии с архитектонике, тому, почто во музыке главное, сообразно соотношению содержания да формы, сообразно интерпретации, — было потрясающе. Последние пятнадцать парение во моем отношении ко нему скепсиса невыгодный было — было благовейность равным образом снова — уважение, которому ваш покорнейший слуга научился, увы, архи поздно.


УДАР НАОТМАШЬ

Я адски благодарен моим консерваторским друзьям. Они полно поспособствовали моему самоопределению. Саму а консерваторию вспоминаю не без; гнетущим чувством. Все годы меня преследовало: «Что ваш покорный слуга после этого делаю?» Ничего подобного у меня никак не было попозже закачаешься ВГИКе, с годами отнюдь не возникало да тени сомнений — ваш покорнейший слуга был ни в волос уверен, в чем дело? сие мое, после этого автор дома. А во консерватории неграмотный был в состоянии отвязаться с чувства своего ужасающего, угнетающего несоответствия, неадекватности тем, кто такой рядом учился. Ну конечно, пишущий эти строки играл — играл отлично (у меня сохранилась программка вечера памяти Кончаловского: играл Рихтер, из-за ним на программке — я), счета занимался, готовился ко конкурсу, переиграл руку. Я вроде бы из всех сил старался состоять профессионалом, занятие меня затягивала. И до этого времени в равной степени около во глубине, в недрах себя аз многогрешный чувствовал, который отроду экой творческой свободы, ёбаный совершенной техники, какая убирать у Ашкенази, ми малограмотный достичь.

Помню, мамусенька (это было во 0955-м) повела меня до дому ко великому Софроницкому. Они были семейные друзья. Дед написал замечательный образ Софроницкого. Мама знала его покамест на те времена, в отдельных случаях симпатия играл во мастерской Петра Петровича. Софроницкий был женат бери дочери Скрябина, приходил не без; женой равным образом новорожденным ребенком, клал ребенка возьми рояль равно играл. Потомок Скрябина по-доброму посапывал подина рокочущие аккорды. Скрябина Софроницкий знал лучше, нежели кто-либо изо со временем живших в свете музыкантов. Хотя теперь появилось хватит за глаза интеллигентных музыкантов, изумительно его понимающих равно чувствующих. Для мамы Софроницкий был Вовой, они были дружны малость неграмотный сороковник лет, разговаривали запросто.

В оный бал Софроницкий был подшофе. Незадолго поперед того некто женился для своей ученице, которую, кажется, в свой черед пристрастил ко вину. Попросил меня сняться — автор этих строк сыграл, буде мнема отнюдь не изменяет, Листа. Он вяло, несобранно похвалил.

Потом самовольно сел из-за рояль. Инструмент был расстроенный, только играл некто божественно. Играл какие-то кусочки, отрывки, импровизации. Помню странное чувство тишины. Я сидел придавленный. Он был небом, солнцем музыки. Да, мамашенька звала его Вова, да мы-то знали, почто дьявол мандара русской музыки, за пределами него ни одной души нет, дьявол недосягаем. Наверное, вследствие этого многие равным образом далеко не любили его.

Странно, как бы прослеживается соединение поколений. Коля Капустин учился у старика Гольденвейзера, тот или иной играл до этих пор Ленину. Музыкант, держи мои взгляд, возлюбленный был суховатый. Володя Ашкенази да мы учились у Оборина, оный — у Игумнова, Игумнов — у Зверева, каковой был учителем Рахманинова равным образом Скрябина. Вот какая интересная ряд наследования могла бы выйти — Зверев, Игумнов, Оборин, Кончаловский… Слава Богу, никак не получилась!

Музыкантом моя персона отнюдь не стал. Понял, аюшки? в долгу действовать кино. А понял сие тогда, когда-когда посмотрел «Летят журавли».

Кино моя особа любил, бессчётно часов просиживал на кинозалах. Главных кинематографических потрясений, неграмотный забывшихся равно сегодня, было три. Первое, музыкальное, — киноопера «Паяцы» вместе с положительно юной о ту пору Джиной Лоллобриджидой; аз многогрешный смотрел кинофильм бог не обидел присест равно произвольный единожды рыдал. Другое подрыв — бельгийская полотно «Чайки умирают на гавани», безграмотный был в силах равно вбить себя в голову прежде, что-нибудь возможна такая формальная виртуозность. Третье ломка — бери I Московском международном кинофестивале — «Хиросима — моя любовь» Алена Рене.

Был ошибка на Театре-студии киноактера, наш брат сидели возле не без; Эрнстом Неизвестным. Сзади послышались какие-то разговоры. Эрнст повернулся равно сказал:

— Козлы! Это искусство. Не понимаете, — уходите. Или молчите на тряпочку, ноне ваш покорнейший слуга вы хлебальники малограмотный начистил.

Зэковский лексикон спирт освоил на армии, где, кажется, побывал равным образом на штрафбате. Слова прозвучали весомо, подвиг возымели.

Но до этих пор вплоть до «Хиросимы» было сотрясение самое главное, безвыездно решившее, — «Летят журавли».

Это был оплеуха наотмашь. Такого кинематография — чувственного, эмоционального, острого за форме — аз многогрешный в жизни не малограмотный видел. Это было кинолента фундаментально музыкальное, кинематографический импрессионизм. Монтаж, дородство планов — безвыездно было неожиданностью, весь просто-напросто сбивало из ног. Ошеломляла шутка Тани Самойловой. Я сходил соответственно ней не без; ума, написал ей любовное эпистола на стихах — кажется, сие были единственные стихи, написанные мной во жизни. Хотел отдать их ей, а беспричинно да малограмотный собрался.

Все связанное от именами Калатозова равным образом Урусевского было интересах меня священным. Тогда ранее готовился свежий лента — «Неотправленное письмо». На роли были утверждены Вася Ливанов, выше- корешок вместе с детских времен, равным образом Женя Урбанский.

Я понял, в чем дело? лишше выжидать малограмотный могу. Я долженствует творить кинематография — равным образом ничто другое. Зрительная видеопамять у меня по отношению ко всему сильнее, нежели любая иная. Отчетливо запоминаю лица. Даже телефоны запоминаю визуально. Не запоминаю имена — абстрактное осознание у меня слабое. Музыкальная мнема у меня есть, так постоянно равняется возлюбленная хлипче зрительной, суинг — самое абстрактное изо искусств. А вишь образы зрительные помню явственно. «Журавлей» мы проигрывал на своем воображении великое много раз. Внутри меня жило какое-то странное энергетическое чувство, который смогу деять в такой мере равным образом вновь лучше. Уверенность толкала для поступку.

Поначалу аз многогрешный всегда а думал: доучусь во консерватории равно пойду кайфовый ВГИК. Проучился год, перешел в дальнейший курс, сказал себе: закончу нынешний время равным образом уйду. Прошло уже двушничек месяца, аз многогрешный понял, сколько длительнее нежели впредь до конца семестра на консерватории неграмотный задержусь. Объявил Оборину, который ухожу.

Какой история был дома! У мамы было плохо не без; серд цем, симпатия что-то около хотела наблюдать меня музыкантом, круглым счетом мечтала об этом, столько усилий потратила! И ежели и мамины слезы, мамина приволье во семье считались святыми, непререкаемыми, устраиваться если было безграмотный на моих силах. Я аспидски благодарен маме вслед то, что-то возлюбленная заставила меня дуться получи и распишись рояле равным образом расследовать музыку. И весть благодарен судьбе, в чем дело? музыкантом никак не стал.

Недолгое промежуток времени давно расход вот ВГИК ваш покорнейший слуга работал для телевидении, писал какие-то очерковые сценарии, снимал документальные сюжеты. Работали пишущий сии строки неразлучно вместе с Леней Плешаковым, весть хорошим журналистом, огромным славным человеком. Потом моя особа снимал его во «Сибириаде». Он да нонче звонит мне, вспоминает старые времена.

Время было хорошее. По Москве бурей прокатился пир молодежи, прорвавший, так например сверху какие-то дни, стойкий занавес. Прошла чешская чемпионат на Парке культуры, открылся чехословацкий ресторан, идеже подавали чешское джон-ячменное зерно со шпикачками. Это было лучшее полоса во Москве. Мы объедались чешскими сосисками да мыслили себя во Европе.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ВЗРОСЛЕНИЕ

ЭВОЛЮЦИЯ

Лет цифра обратно во Париже Володя Ашкенази спросил:

— А твоя милость что ли во партию далеко не вступил тогда?

— Я? В партию?!

— А твоя милость нешто забыл? Ты, если единаче был пионером, сказал: «Вырасту, беспременно вступлю на партию. Иначе карьеру никак не построишь».

Я был потрясен. Неужели сие был я? Да, я, обычный общесоветский пионер. Когда умер Сталин, рыдал равно плакал вообще со всеми.

Потом был XX сбор партии. Мы дружили тут-то вместе с Мишей Козаковым. Он был знаменит, снялся вскоре под тем во «Убийстве бери улице Данте», готовился дать Гамлета. Я до оный поры малограмотный поступил на консерваторию. Мы встретились от ним равно со Таней Штейн, дочкой драматурга Штейна, моей юношеской любовью. Таня была для двушничек возраст постарше меня, да мы вместе с тобой уж целовались. Козаков посмотрел получи и распишись нас равным образом против всякого чаяния предложил:

— Пойдем нате улицу! Расскажу вас хоть сколько-нибудь важное. Был февраль, зима, холод.

— Знаешь, — сказал дьявол шепотом, — выступил Хрущев, беспричинно понес Сталина! Оказывается, Сталин был негодяй, преступник! Вот ась? стоил нам тотемизм личности!

Я далеко не верил своим ушам. В воздухе носились газы перемен, человек начали вскидывать глаза на кого наперсник сверху друга от тайной надеждой. К нам многократно приезжал особа по части имени Боян, веселый, денно и нощно улыбающийся, горнодобывающий инженер, со значком сверху лацкане, жил симпатия бери севере, во Воркуте. Я малограмотный был способным понимать тогда, зачем некто ссыльный, ась? ко Михалковым приезжает на правах ко старым друзьям — тутовник симпатия спокон века был способным калькулировать получи и распишись справку, делающую отлучку изо Воркуты легальной. Поехали с Сибири реабилитированные.

К маме изо ссылки приехала подруга, от обезображенным шрамом лицом. Я видел у мамы ее довоенную фотографию: красавица! Это была Ниноня Герасимова, вдовинушка эдак называемого крестьянского поэта Герасимова. Была такая знаменитая шарашка — «крестьянские поэты», ходили на шелковых рубашках, причесывались в явный пробор. Какое-то промежуток времени ко ним примыкал да Есенин. Всю дни Герасимов прожил во Париже, вернулся, его упекли, объявили буржуазным националистом. Жену как и арестовали. Всю войну симпатия провела на лагерях… Жить ей было негде, возлюбленная поселилась у нас. Спала сверху кухне получи и распишись раскладушке. Раскладушки тут были архи на ходу. У нас в домашних условиях их было три: сверху одной спала домработница, держи противоположный — тетя Нина, получай третьей — кто-нибудь с моих друзей.

С что но началось перерождение? Что в меня влияло? «Голос Америки», радиомаяк «Свобода», Би-би-^си — их передачи из леденящей антисоветской пропагандой были с целью меня ужасно привлекательными. После двенадцати мы возвращался домой, укладывался во шлямка равно тута но включал радиостанция — за ночам глушили безграмотный эдак свирепо, равно как днем. Слушание запрещенного, прочитывание запрещенного медленным темпом раскачивала абсолютную запрограммированность, какая у меня была в точности беспричинно же, в качестве кого равно у всех остальных, воспитанных советской школой.

Года от 06-57-го основные положения прогуливаться «подпольная» беллетристика — бесконечные перепечатки всего, аюшки? на сталинские эра никак не издавалось, изымалось с библиотек. Пошли бесконечные самиздатские книги, отстуканные бери машинке, размноженные фотоспособом — весь классическая поэзия: Ахматова, Гумилев, Сологуб, Мандельштам, Цветаева. Потом йога, Кришнамурти. Потом теософские протоколы Рудольфа Штайнера. Марксистские работы Роже Гароди, изгнанного ради катарство изо компартии. Всю эту литературу ваш покорнейший слуга собирал, переплетал, у меня по сию пору стояло тонко получи и распишись полке.

Лет на 04—15 пишущий эти строки выглядел здоровым парнем, был достанет умен, лип для взрослым да оттого оказался на компании людей старших меня полет для высшая оценка равным образом более. Когда ми было шестнадцать, Мите Федоровскому, внуку Федора Федоровского, главного художника Большого театра, еще было двадцать, спирт учился нет слов ВГИКе получи операторском факультете, у него была камера. Но главным предметом моей зависти был его резкий аглицкий велосипед. В сталинские времена, во самом начале 00-х, — сие было немыслимой роскошью. К тому но его матерь сшила ему невероятные тонкие брюки держи молниях, равным образом аз многогрешный умирал через желания совмещать правильно такие но да экий но велосипед. Он стал трепать меня во компании таких же, равно как он, молодых оболтусов, «золотой молодежи». В компании сии входили на основном студенты Института международных отношений, Института военных переводчиков, Института востоковедения — по сию пору будущие «белоподкладочники», рабочая сила МИДа. Там был Витюня Суходрев, засим толмач Брежнева. Он был очарователен, красив, вничью далеко не походил получи и распишись русского, чрезвычайно говорил по-английски, зачем отнюдь не надо же — некто был сыном дипломата, учился на Англии. От его галстуков, стиляжьих, американских, из абстрактным орнаментом, ваш покорнейший слуга попросту шатался. В этой но компании был равно Люсьен Но (его батька был француз, да у него был галльский паспорт), дочечка Семенова, замминистра иностранных дел, работавшего от Молотовым. Почти всё-таки на те годы жили на коммуналках, собирались компанией в свой черед во коммуналках, выпивали, запускали невероятную музыку — джаз. Армстронг, Гленн Миллер… Вот аккуратно этак же, что моя особа ошивался рядком этой компании, погодя годы Никуся ошивался вблизи нашей компании.

Однажды Митя сказал:

— Заедем для моему приятелю.

Приятелем оказался литой крепыш, не без; маленьким носом, мускулистыми руками — Юлиан Семенов.

Юлик был выдающейся личностью, моя персона во него влюбился враз равным образом в соответствии с уши. Он говорил получай фарси, бери урду, по-английски. Он был сыном Семена Ляндреса, во прошлом секретаря Бухарина, его заместителя во «Известиях». Естественно, во тюрьме такого типа персона неграмотный был способным малограмотный оказаться. Его посадили, держи какое-то срок выпустили, дальше посадили снова. В очередную такую посадку Юлика выгнали изо Института востоковедения. Не учась двуха года, пьянствуя, бог его знает как бы зарабатывая в долгоденствие — в таком случае ли фарцовкой, в таком случае ли вновь чем-то, столько а предосудительным, — дьявол тем далеко не в меньшей степени сдал экзамены экстерном.

Вскоре изо лагерей вернулся его отец. Я увидел его лежащим бери кровати, у него был перебит позвонок. Человек изо тюрьмы, государственно-правовой — во те время к всех нас воспринимался на правах чудотворец человек. Да равным образом по части по всем статьям статьям смертный дьявол был удивительный, образованнейший, обаятельный.

В стержневой но вечер, рано или поздно моя персона увидел Семена Ляндреса, спирт сказал:

— Молодой человек, вас нужно почувствовать три книги.

Он ми дал их: «Исповедь» Руссо, «Жизнеописание Бенвенуто Челлини», «Опасные связи» Шодерло дескать Лакло. Ни об одной изо сих книг ваш покорный слуга вовремя далеко не слышал. С сих необычных во ту пору книг началось мое активное чтение.

Юлик был неестественный драчун, боксер. Я драки боялся, возлюбленный вступал во нее мгновенно, невыгодный раздумывая. Помню, Юлик да Митя шли для подземный дворец «Охотный ряд», дабы гарцевать во коктейль-холл, помещавшийся тем временем во гостинице «Советская», ваш покорнейший слуга увязался вслед ними (меня сейчас пускали во коктейль-холл, оттого что-то автор этих строк был здроровый равным образом толстый); какое-то физика появилось сверху пути, сказало что-то, Юлику безграмотный понравившееся, а подалее совершенно содеялось во секунду:

тумак — да подошвы рыла взметнулись сверху высота моих глаз. Без всяких разговоров. И шагом марш дальше.

Коктейль-холл был местом тусовок, по образу сказали бы сегодня, «золотой молодежи», стиляг. Передерий, оказавшийся немного спустя главным героем знаменитого фельетона «Плесень», Збарский, Щапов…

Думаю, зачем отчаянная энергия Юлика кайфовый многом проистекала с того, сколько чёрт ладана ему было нечего: дьявол да эдак был сыном, репрессированного, врага народа. Помню, однажды, до нынешний поры предварительно смерти Сталина, целое пирушка а компанией автор полетели на Гагры купаться. Пошли во ресторан, выпили, ми как и чуточку наливали. Юлик залез получай эстраду, сунул денежка аккордеонисту, заставил его выступать «Чатану; гу чу-чу» с «Серенады солнечной долины», равным образом сам по себе запел нате превосходном английском. В те времена, ажно на злачных местах, дозволялось ходить всего лишь вальсы равным образом польки — танго ранее было верхами немыслимой крамолы. Бледный, наравне смерть, аккордеонист дрожащими пальцами жал получи и распишись фоно равно шептал: «Нас всех посадят! Нас всех посадят!». Кончилось совершенно тем, аюшки? какой-то корнет из-за соседним столиком вытащил наган равным образом стад садить во потолок, упала люстра, наш брат далеко не стали ждать прихода милиции…

Это мы познакомил Юлика со моей сестрой — привез его ко нам во Новый годик возьми дачу. Кончилось тем, что такое? они поженились.

Первая зарубежная странствование Юлика была на Афганистан, следом во Пакистан. Могу вообразить себя его любовь заделаться агентом, разведчиком. Но чекистом симпатия никогда в жизни далеко не был. Разговоры об этом — чушь. Он прямо знал людей изо сего таблица — Андропова, Примакова (с ним они сообща учились, получи похоронах Юли Примаков стоял у его гроба). Он был ахти хорошим журналистом, любил ездить по мнению миру, будь по-твоему был постоянно про сего сделать.

Юлик бредил Западом. Его журналистика все началась со увлечения Хемингуэем — возлюбленный равно бороду отрастил лещадь Хемингуэя, равным образом водолазка такого склада но носил, был первым, кто именно ввел эту через малое время барином распространившуюся моду. Разговоры_ от ним приметно повлияли нате организация моих взглядов. Именно ему мы нет слов многом обязан своим «диссидентством». Конечно, сие было никакое отнюдь не досиденство — не мудрствуя лукаво соображение того, аюшки? безвыгодный может взяться ясных да однозначных оценок, ко которым нас приучала весь советская построение воспитания. Все противоречиво, сложно, амбивалентно.

Потом наши не без; Юликом пути разошлись. Иначе неграмотный могло да быть. Начиналась минута воинствующего неприятия любых отнюдь не сходных со твоими концепций равно взглядов. Мы со Андреем Тарковским оказались во стане непримиримых борцов после свободную через политики зону искусства, никак не признавали писания Юлиана Семенова. Я его избегал, по малой мере равно понимал, сколько многому у него научился во домашние 08—20 лет… От нашего неприятия дьявол никак не стад меньше, далеко не стал хуже. Он был неординарной фигурой, личностью. Если хотите, целой эпохой. До конца жизни далеко не вступил во партию. Хотел располагать успех, хотел существовать богатым, же базис во нем была его молодость. Он издревле оставался молодым. То, что-нибудь возлюбленный был в силах сделать возможным себя писать, бедно кому дозволялось на ведь время. Хоть да писал спирт на основном что до чекистах, только накануне общей сложности они его интересовали по образу люди, принимающие самостоятельные решения да совершающие самостоятельные поступки…

В те годы безвыездно миг происходили открытия. Открытия новых имен во литературе, на искусстве. Открытия новых философских концепций. Но так же оставалось многое, что-то ми вроде советскому комсомольцу было неприемлемо равным образом отвратительно. Среди сего многого был равным образом душераздирающий ужас любых замечаемых мной проявлений гомосексуальности. Мне казалось, что-нибудь таковский личность положительно хорош заговаривать ко мне. Почему-то автор этих строк сего здорово боялся.

Помню, аз многогрешный попал возьми «Порги равным образом Бесс», оперу Гершвина, исполнявшуюся на Большом театре гастрольной американской труппой. Представление произвело малограмотный через силу большое впечатление, может, потому, в чем дело? ждал несравненно большего. Все-таки Гершвин! А сие была основательно традиционная опера. Но во курительной комнате меня ждало потрясение.

Я стоял, смотрел ниц да увидел весть красивые лакированные туфли, узкие черные лодочки — у нас такие носили всего лишь дамы. Все московские мужья мечтали в рассуждении таких чтобы своих жен. Хозяйка лодочек была во брюках, в чем дело? было непривычно. Я поднял бельма наверх равным образом увидел бесполое, безбородое лик со острым горбатым носиком, большими прозрачными глазами, приблизительно квадратным лысеющим черепом. Человек был маленького роста. На нем был вельветовый токсидо, чаятельно фрака, какие надевают во сцена получай Западе. Кто это: мужчина, женщина? Я далеко не поверил своим глазам — посмотрел пока что раз: мужчина! Лицо безбородое, во мелких морщинах, великий трубочка умереть и безвыгодный встать рту. Курит не без; манерным жестом. Неизвестно с чего ваш покорный слуга воспылал ко нему страшной ненавистью. Если бы дозволяется было выговорить ему все, сколько автор что до нем думаю, сие был бы фронтальный сель мата. Я горел желанием расквитаться капиталистам из-за их развратную сущность. Я вспоминаю себя да поражаюсь пирушка ярости, которую испытывал, глядючи бери сие лицо.

Много парение спустя, листая альбомчик фотографий на нью-йоркском книжном магазине, пишущий эти строки увидел знакомое лицо. Где ваш покорный слуга был в состоянии видать сего человека? Пошел перелистывать дальше, опять-таки вернулся для портрету равно снег бери голову вспомнил данный день, «Порги равно Бесс», курительную комнату во Большом театре. Под портретом была факсимиле — Трумен Капоте. Замечательный писатель, виновник «Завтрака у Тиффани» равным образом «Хладнокровно». Да, тут-то на курилке театра аз многогрешный воспылал ненавистью неграмотный ко кому-то, а ко самому Трумену Капоте…

Из других впечатлений, влиявших возьми мое взросление, особенно памятен «Пепел да алмаз» Анджея Вайды, каковой ваш покорный слуга увидел получи первом курсе кайфовый ВГИКе. Потрясение было полное. На земле валялся двойник Сталина, равно в области нему шли ногами. Был 0959 год. А во 0964-м автор открыл про себя Дмитрия Кончаловского равным образом его книгу «Пути России» — далеко не побоюсь сказать, великую книгу.

Димуша Петрович Кончаловский, врач honoris causa [1] Оксфордского университета, профессор-историк, пятнадцать довоенных планирование сидел помимо работы, большевики малограмотный позволяли ему дешифрировать лекции. Какое-то сезон жил изданиями ради границей, публиковал на Оксфорде записки в рассуждении земельных реформах Гракхов, не без; горизонта утилитарно вовсе исчез. В 0939 году приехал во Москву равно сказал:

— Война неизбежна.

Потом появился на июне 0941-го, сказал:

— Днями войдут немцы. Я уезжаю на Минск. Буду их ждать. Только они избавят нас с большевиков. Прощайте!

Представляю, зачем творилось не без; дедом. Брат уезжает натыкаться немцев! Со всеми тремя своими детьми. Катастрофа! С тех пор на семье в отношении нем никогда в жизни никак не вспоминали. Кое-что для него знали, а многого равным образом невыгодный знали вовсе. Не мудрено, зачем что касается существовании Дмитрия Кончаловского моя особа узнал только лишь черт-те где во начале 00-х.

Он всерьёз дождался немцев, встречал их хлебом-солью, немцы дали ему церковноприходскую школу. Сын его, слон действующей армии, узнав об этом, бросился лещадь цистерна от гранатами. Иллюзии мой двоюродного деда адски борзо развеялись. Увидев, во вкусе кого-то ради волосня тащат во гестапо, некто побежал из криком:

— Что ваша сестра делаете! Вы народ Шопенгауэра, Ницше равно Шпенглера!

Его посадили. Всю бытие симпатия боялся ГУЛАГа, а оказался во концлагере освободителей с коммунизма. Там некто написал свою великую книгу.

Моя двоюродная бабушка, его сестра, Вита Петровна Кончаловская, со 0905 возраст жадюга во Париже. Ее отец, мои прадед, как бы равным образом второгодок звавшийся Петром Петровичем, пришелец изо литовских дворян, был одним с самых крупных на Москве издателей. Это некто иисус христос Врубеля с голодной смерти — издавал Лермонтова равно пригласил нищего, никому никак не ведомого художника деять иллюстрации ко «Демону». У Врубеля очищать заметный похожий Петра Петровича.

Петруха Петрович был великий вольнодумец равным образом вольнодумец, по-под влиянием идей Чернышевского жил свободной любовью: у него были одалиска равным образом экономка, через обоих мелюзга равно целое уживались. Димуша Петрович был через жены, Витуся Петровна — с экономки. Виктуся Петровна преподавала совдеповский звякало во Сорбонне, прежде этих пор умереть и далеко не встать Франции пользуются ее учебником русского языка в целях французских студентов.

В 0945 году, эпизодически следственно ясно, ась? Красная воинство уж близко, а вдогонку вслед ней придут чекисты, Димаха Петрович понял, почто разве отнюдь не «слиняет», так погорит невыгодный лишь только он, однако равно безвыездно наше семейство. Власти, конечно, хватит знали насчёт Кончаловских, нас кажется во вкусе охраняло то, что-нибудь бабулечка — Сурикова, священник — компилятор Государственного гимна, же дамоклов эспадон висел всегда. Митрий Петрович взял себя другую фамилию — Степанов, подина ней прошел по части реестру комиссии по мнению репатриации, списался вместе с Викторией Петровной, та вызвала его ко себя на Париж. Его отпустили ко ней по образу будто бы дальней родственнице.

Он спасся. До 0961 возраст ваш покорнейший слуга общий ни ложки что до нем отнюдь не знал — при случае узнал, дьявол перевернул мою жизнь.

В 00-е годы стали наезжать месячные по поводу рубежа. К нам приходили Арагон из Эльзой Триоле равным образом ее сестрой Лилей Брик. Дамы были на шелках, ото них тянуло «Шанелью», балдеж говорили по-русски. Все сие были умнейшие люди. Но то, ась? они коммунисты, в одно красота время далеко не укладывалось на мои прежние представления относительно коммунистах.

Диссидентом ваш покорнейший слуга сроду невыгодный был, боялся их, сторонился. Воспринимал их наравне сумасшедших. Впрочем, на 00-е годы особого диссидентства пока что отнюдь не было. Был зловоние вольнодумия, вместе с каждым годом набиравший силу.


ЭРОТИЧЕСКИЕ УДОВОЛЬСТВИЯ

С тех пор вроде пишущий эти строки себя помню, свыше токмо возьми свете меня волновали женские груди. Продолжается сие перед этих пор, а началось, наверное, от маминой груди. Но помню уже да себя стоящим на детской кроватке вместе с веревочной сеткой-ограждением равно наклонившуюся приходится мной няню Марусю. Какое блаженство доставляло давить руками сие что-нибудь большое, мягкое, колышащееся! Почему давить ее прыщики доставляло такое удовольствие, я, конечно, далеко не имел ни малейшего представления. Сейчас думаю, аюшки? сие атавизм, впечатанный нам на гены поколениями наших доисторических пращуров.

Следующее запомнившееся вместе с детства эротическое восторг — женская баня. Происходит обязанности в круглых цифрах во Уфе, моются бабы, пар, шайки, гулкие голоса. Мама держит меня держи руках, позже опускает сверху пол, выше- мнение со высоты лиц равно голов опускается сверху эшелон толстых задов да лобков. Приятно ошиваться неподалёку здоровых баб, пес от ним ваш покорный слуга всего лишь безвыгодный вне их ног, затрагивать плечами рубенсовской плоти, понимать пизда самым носом много пышных телес, кучерявых завитков надо загадочными треугольниками. Непонятное волнение, неосознаваемое удовольствие, неосмысленное корыстолюбие осязать. Мама вблизи — покой, безопасность. Когда кайфовый ми оживает сие воспоминание, ваш покорный слуга нетрудно вещественно ощущаю себя тем самым пятилетним мальчиком, в главнейший раз заглянувшим, в духе столпник бери средневековой гравюре, на какой-то запредельный, в навечерие спрятанный мир.

Дальнейшие мои сексуальные знания всё-таки эдак но относятся для концу войны.

Мы вернулись изо эвакуации, жили сверху даче во Красково. Играли во доктора, равно аз многогрешный открыл пользу кого себя разницу в лоне девочкой равно мальчиком. Тут-то нас равным образом застукали следовать рассматриванием своих пиписек.

— Ну-ка! Чем вас в этом месте занимаетесь?! Стыд, хлопалки красные!… Меня из-за руку ведут для веранду. Позор! Кстати, а отчего стыдливость равно позор? Ну разглядывали наша сестра домашние сексуальные причиндалы. Разглядывали, хоть да знали, который нельзя, далеко не положено. А вследствие чего нельзя? И отколь пишущий сии строки все знали, что-то нельзя?

Еще одно воспоминание: наш брат играем на салочки, пишущий эти строки бегу вверх по части лестнице вслед за миленькой светловолосой девочкой, желая только что одного — из-за что-нибудь ее ухватить. Поскольку д`евонька впереди меня нате беда сколько ступенек, ваш покорный слуга вижу ее трусишки равным образом в ряду трусиками равно чулком — голую ляжку. Хватаю ее вслед за вожделенное место, симпатия во отклик засаживает ми — равно согласно правилам делает — ногой на грудь, автор падаю назад, ударяюсь в рассуждении несколько головой, отключаюсь: у меня вибрация мозга, для счастью, легкое. Приходя на себя, вижу округ своих товарищей, сверстников.

Еще воспоминание. Мы вперед на Уборы: во этом селе замечательная церковь, розовая, из кренделями, на барочном стиле — позже «Дворянского гнезда», от моей легкой руки, ее беда сколько снимали во кино. Все побежали представлять во футбол, пишущий эти строки выступать малограмотный стал, поелику что-нибудь играл плохо. Вместо футбола стал подсматривать из-за девочками, которые в костюме евы купались на пруду. Одна нечаянно увидела меня, завизжала, весь выскочили изо воды, похватали домашние трусики.

— Сейчас ты да я тебя будем бить, — сказала девочка.

— Пожалуйста, — сказал я.

Она сорвала крапиву равным образом полосанула меня в области голой ноге. Ощущение было малоприятное, же ваш покорнейший слуга сказал:

— Не больно.

— Ах, далеко не больно! — завизжали девочки да стали дуть меня объединение ногам крапивой. Было умереть и малограмотный встать по всем статьям этом вещь жуть животина да жестокое. Я стоял, безграмотный показывая вида, крапивка хоть головой об стену бейся обжигала, постоянно бежим до самого трусов были красные. Кожа горела. Я, стараясь улыбаться, сказал:

— Мне положительно малограмотный больно.

Девочки вместе с испугом смотрели держи меня.

Пройдя метров сто, ваш покорный слуга спрятался во высокой траве да трудно заплакал. Вообще-то ваш покорный слуга умел удерживать слезы, хотя туточки было приближенно обидно! Так больно!

По астрологическому знаку автор — лев. Львы — натуры малограмотный агрессивные, у них натура царственный, они предпочитают давать, а малограмотный брать. К сфере секса сие тоже относится. Я спокон века был романтичен, ми нужна была романтическая увлеченность, чтоб последовало равным образом остальное.

Первую пристрастие кайфовый ми пробудила дщерь дворника с на флэту № 0 получи Тверской. Я никоим образом невыгодный решался со ней заговорить. Помню, зима, сколько угодно получи и распишись Советской площади вблизи со «Арагви», часов число вечера, смеркается. Она ходит на всяком шагу в соответствии с гранитному бордюру, ей парение восемь, ми — десять. Я как и стал нате бордюр, иду ей навстречу. Когда встречаемся, уступаю ей дорогу. Ходим, возлюбленная — на одну сторону, ваш покорный слуга — во другую. Ей, видимо, нравится, сколько моя персона ей уступаю дорогу. Наконец, ваш покорный слуга решился — коленки у меня задрожали ото волнения. Остановился равным образом стою, отнюдь не схожу от дороги. Она идет, остановилась, смотрит получи и распишись меня.

— Я хочу от тобой дружить, — говорю прерывающимся голосом.

— Дурак, — говорит она.

— Сама дура, — непроизвольно вырвалось у меня. Все рухнуло.

Уступил ей дорогу, уже минут десяток постоял получай пустом сквере, глядючи за ей, равным образом ушел домой.

Следующая моя страсть была ко девочке, жившей этажом выше. Было сие году во сороковуха восьмом. Ради нее автор этих строк украл у мамы французские духи, дождался ее получи и распишись лестнице, дал флакон:

— Вот тебе подарок.

На нижеперечисленный день, вернувшись изо школы, моя персона увидел возьми пороге маму.

— Ты мои благовония подарил девочке наверху? Говорить, что-нибудь неграмотный я, было глупо. Я молчал. Мне никак не дали раздеться, вручили батон, сказали:

— Ты выгнан изо дома. Иди, гораздо хочешь. Это тебе получай на первом месте время.

Я сел в ступеньки не без; батоном, стал думать: «Куда ж ми идти?», подсластить надо заплакал. Часа сквозь один от половиной приходится мной сжалились, пустили домой. Так меня пытались отвадить с воровства.

Когда автор этих строк впервой открыл для того себя состояние, научно называемое эрекция, а во обиходе обозначаемое несравненно в качестве кого паче простодушными глаголами, на ту пору на меня таково но неведомыми, оторопь выше- был неописуем. Я побежал для маме да со пылающими ушами сказал:

— Мама, со мной черт знает что случилось. Я заболел.

— Что?

— Пойди сюда.

— Я безвыгодный могу.

У нее были какие-то люди. Страшными знаками равно гримасами аз многогрешный вызвал ее изо комнаты. Поняв, во нежели дело, мамулечка расхохоталась.

— Ничего, сие пройдет.

Тогда меня испугало возбужденное собственность члена, без дальних разговоров пугает реальность обратного…

Уже освоившись вместе с новой своей возрастной фазой, моя персона начал вибрировать внезапности равно непрогнозируемости возникновения означенного состояния. Тебя вызывают для доске, а у тебя ни от того ни со этого встает. От страха, аюшки? ли? Поднимаешься по поводу парты, засунув щипанцы во карманы, с целью далеко не виден был выпирающий во штанах бугор, идешь полусогнувшись, отвечаешь в чем дело? ни попадя, мысли отнюдь что до другом…

Со временем появлялись друзья, не без; которыми автор погружались вот всегда больше богопротивный водоворот — сигареты, алкоголь, кафе, мечты об женщинах. Отец, позвал меня, спросил:

— Ну что, дрочишь?

Я молчал, невыгодный зная, ась? ответить. Конечно, дрочили Мне было семнадцать.

— Ну ладно, — сказал он, — моего папочка круглым счетом сделал, да автор этих строк где-то сделаю.

Он позвонил какой-то знакомой:

— У меня новожен единица подрастает. Я его для тебе пришлю.

А ми сказал:

— Кончай дрочить. Тебе час женщину. Ты ее приходится трахнуть.

Женщина была генеральшей. У нее был шестнадцатилетний сын, которого должно было вразумлять музыке. Я сделай так всучать ему уроки. Первый присест выступал на качестве репетитора. Женщина была рыжая, белая, аж дебелая, через нее тянуло духами «Красная Москва». Полные икры, необъятный бюст. Наверное, в времена, рано или поздно ее очаровывал отец, возлюбленная была архи хороша. На меня симпатия посмотрела влажными темными глазами, говорила отчего-то вполголоса.

Когда моя персона пришел получи нижеупомянутый день, сына ее сейчас малограмотный было. Она поставила чай, пошла на соседнюю комнату, позвала оттуда:

— Андрей, айда сюда.

Я зашел, симпатия сидела держи аспидски низком кресле.

— Выключи свет, — сказала она, томно взглянув.

Я совершенно понял. Не успел сверкание погаснуть, по образу ее грабки еще быстро расстегивали мою ширинку. Наверное, ее ужас возбуждало то, зачем симпатия имеет рукоделие из девственником. Первым делом пишущий эти строки познал услада того, что-то греки называют «фелатье», а русские — «минет». Такого поворота событий никак не ожидал. Если когда-нибудь удастся произвести сыздавна проектированный автобиографический лента «Воспитание эгоиста», кровь из носу введу эту сцену.

До революции эдак было полагается изумительный многих семьях: батька брал бери себя сексуальное цивилизация сына. Знаю, зачем круглым счетом обстояло на семье Шаляпина: для того просвещения во этом вопросе его сыновей, Бориса равным образом Феди, во взяв семь раз была взята гувернантка.

Вторая моя девочка была немолода, потрепана, страшна, вроде Баба-яга, беззуба, со ввалившимися щеками, сверх передыху курила. Кажется, возлюбленная была официанткой. Возбуждала симпатия меня безумно. Познакомил меня вместе с ней Саша Аронов, цирковой режиссер, сказал: «Пошли, возлюбленная даст». Женщина красила губки бантиком равно общий казалась карикатурой. Феллиниевский персонаж. Я зачастил для ней, как ей планирование да что возлюбленная выглядит, ми было полностью одинаковый — интересовало меня на ней только лишь одно.

Впрочем, имелось равным образом существенное стыд — такса. Выставить ее было некуда, одна покой во коммунальной квартире, а плата была жуть игривая; нет-нет да и наш брат забирались во постель, симпатия залезала следом, норовя куснуть меня после в чём мама родила зад. Однажды ваш покорный слуга беспричинно поддал ей ногой, что такое? возлюбленная вылетела на окно; для счастью, бельэтаж был второй, а отнюдь не десятый.

С благодарностью вспоминаю сих двух женщин изо в такой мере разных социальных слоев. Они сделали меня мужчиной. Со временем ограждение переломился, равным образом у меня, наконец, появились романтические чувственные связи не без; девочками своего возраста…

Окна моей комнаты смотрели бери хватает древний дом, находившийся вслед за Театром-студией киноактера. Разглядывая когда-то одно изо его окон во бинокль, наш брат не без; приятелями обнаружили голую женщину во очках, да мужчину, как и голого равным образом равным образом на очках. Не совершенно влетало во край нашего зрения, однако какие-то красноречивые детали были видны. С того времени площадь у окна таким образом нашим боевым постом — желательно было всего-навсего дождаться того самого, заветного момента. Нас безграмотный останавливало да то, что-нибудь держи улице случался ужасный морозяка да чрез заледеневшие стекла ни аза никак не было видно. Открывали форточку, клали возьми глаза томище Большой советской энциклопедии, возьми него — бинокль, около бинокль — спичечный коробок интересах точности прицела, и, рискуя застудить легкие, караулили во ожидании вожделенного мгновения. Через сей бранный работа прошли Овчинников, Тарковский, Ашкенази, Чесноков, Шпаликов, Урбанский — все, кто такой бывал у меня, вне исключений.

Мы могли насчёт чем-то разговаривать, черт знает что обсуждать, по-над чем-то работать, же чуть только лишь вместе с наблюдательного поста у форточки раздавался заводной клич: «Начинается!» — совершенно бросали любые обучение равно устремлялись для форточке, отталкивая дружок друга ото окуляров. Некоторые ненадежные товарищи никого нет ни относительно нежели отнюдь не предупреждали, пялились на бинокль неповторимо равным образом всего только далее сообщали: «Интересное было зрелище, так безвыездно сейчас кончилось».

В бинокль не возбраняется было изведать какие-то всерьёз странные вещи. Вообще однако казалось чистым Кафкой, а может, Бюнюэлем. Женщина была старая, малоинтересная, рыхлое, восковое тело, невежа толстый, одутловатый. Иногда возлюбленная надевала резиновые перчатки — на фигища непонятно. Иногда посредь ними происходили какие-то скандалы, кто именно знает через чего? Мы наблюдали из-за этой сексуальной жизнью, воспринимая ее ранее неграмотный равно как реальность, а во вкусе опус сюрреализма.

Однажды на гастрономе, во очереди вслед мной стала женщина. Я оглянулся, личико ее показалось черт-те где виденным. Где? Боже, сие ж она! Та самая, которая надевала резиновые перчатки да совершала со своим мужчиной эротические манипуляции. В изм поуже нескольких полет мы, этак сказать, вели календарь ее сексуальной жизни. Призрак возьми секунда материализовался…


КОНЧАЛОВКА

С кончаловкой связана все моя жизнь. И отнюдь не лишь только моя, же да мои отца Сергея Владимировича, равным образом деда Петра Петровича, равным образом брата Никиты, равным образом мои сына Егора, да Никитиного сына Степана — всех Кончаловских равным образом Михалковых. Кончаловка — сие водка. Рецепт ее пришел на нашу взяв семь раз ото Кончаловских, благодаря тому что да кончаловка. Делалась симпатия по-особому. Бралась водка, самая обыкновенная, никак не самого хорошего сорта — «Московская». Заливалась во огромную десятилитровую бутыль. В пасть бутыли маменька засыпала крупинки марганцовки, ставила ее во беспросветный чулан. Марганцовка неторопливо оседала вниз, дней помощью пять-десять получай дне бутылки плавали темные клочья осажденных сивушных масел.

Господи, какое количество однова ваш покорный слуга пил эту водку вообще со всей этой химией равно сивушной грязью! Но вообще-то, коли анисовая успевала достоять положенное, очищалась симпатия неплохо. Затем на рукоделие шла смородина. Слово какое замечательное — «смо-ро-ди-на»!

По весне собирали смородиновую почку равным образом настаивали держи ней водку. Настойка получалась зеленого цвета равно пахла смородиновым листом. Запах смородинового листа, во особенности смородиновой почки, несносно пронзителен. Замечательный запах! Такой водки получалось невыгодный адски много, затем что равным образом почек допускается было накопить равно как неграмотный адски бесчисленно — далеко не обирать а до сей времени кусты!

Когда аз многогрешный уехал на Америку, с моей жизни пропало сколько-нибудь запахов — пахучесть смородинового листа, благовоние можжевельника: старичок муж делал можжевеловые палки. Когда мы ставил «Чайку» для сцене «Одеона», ми прямо до чрезвычайности нужно было, дабы у Тригорина была можжевеловая палка. Но можжевельника во Европе нет, на Америке его пишущий эти строки в свою очередь невыгодный видел. Можжевельник ми срезали во Москве равно привезли во Париж: Тригорин строгал получи и распишись сцене можжевеловую палку. И ми казалось, что-нибудь со сцены на салон шел зловоние можжевельника таковой а незабываемый про меня, вроде вонь смородинового листа. Еще с запахов детства, которые насовсем закачаешься мне, — аромат скипидара равным образом дегтя: скипидаром второгодок мыл кисти, отмывал краски, дегтем мазал сапоги.

Особенно отнюдь не хватало ми запаха смородины. Помню, в отдельных случаях да мы вместе с тобой сошлись вместе с Ширли Мак-Лейн, у нее был условие бери концерты на игорный дом у озера Рино, во Неваде. Это три не без; половиной тысячи метров по-над уровнем моря. Около дома, идеже ты да я затем жили, росла северный виноград — первая смородина, которую мы увидел во Америке: на Калифорнии ее нет, тама чересчур жарко. Была весна, сверху смородине набухали почки; с одного вида у меня по сию пору задрожало внутри. На сих почках да мы вместе с тобой настояли американскую водку, ваш покорнейший слуга поил ею Никиту, когда-никогда возлюбленный дым прежде меня добраться. Этой водкой моя особа поил равно Марка Пепло, автора сценария «Последнего императора» Бернардо Бертолуччи — они пара подучили после жутик «Оскаров». Когда я работали не без; Пепло, смородиновая горькая бог нас вдохновляла.

Водка получай смородиновой почке — это, беспричинно сказать, к аристократов. Нормальная но кончаловка делалась так. Бралась смородина, пять-девять килограмм, ото ягод отстригались пупочки, черемуха мылась, выкладывалась подсушиваться бери газете. После четырех дней сушки смородину закладывали во бутыль от взяв десять раз литрами очищенной водки. Настоявшись, зелье приобретала дивный карминовый цвет, бери пространство бутыль казалась наполненной красным вином.

Кончаловке отдавали должное всё-таки мамины крови — равным образом Алексий Толстой, равным образом дворянин Игнатьев, равным образом оператор Вишневский, в отношении Борисе Ливанове литоринх равно неграмотный говорю.

Ливанов однова пришел ко нам обедать, только бери период сначала назначенного. Мама была занята для кухне, попросила его насидеться на столовой. Когда заглянула туда, держи накрытом для обеду столе стоял сейчас перед дна опустевший штоф да чанахи из остатками пирога. Мама была во ужасе, высказала своему дорогому другу все, в чем дело? для него думает, а тому сделано было видимо-невидимо в соответствии с колено.

По а другая там настаивания доза содержимого бутыли отливалась про употребления по части назначению, так поэтому а равно восполнялась добавлением новой водки. Отливание водки когда-то двоякого свойства — легальное равно нелегальное. С отливанием легальным всегда ясно: черепа иначе говоря автор из их ведома отливали врачебный питье на ставившийся получи и распишись плита ко приходу гостей графинчик. Отливание нелегальное производилось ото родителей втайне, со соблюдением наивозможной конспирации.

Одна десятилитровая бутыль стояла перед ступенчатый у мамы в даче, другая, такая же, — во градской квартире, на углу красного комода, обе были заперты бери ключ, отпирка спрятан. Места, идеже стояли бутылки, были известны архи ограниченному кругу лиц: мне, Гене Шпаликову, Андрею Тарковскому, Славе Овчинникову, Гии Данедия равно Никите. Естественно, мамуся далеко не говорила никому, идеже родничек спрятан. Естественно, наш брат знали где.

Сколько раз, для цыпочках, на середине ночи, сдерживая дыхание, моя особа добирался предварительно бутыли, отливал изо нее, стараясь безвыгодный булькать, малограмотный пробудить маму. Увы, на те эпоха во два, на три ночи опостыть на Москве водку было прагматично невозможно, ну-кася а коли было недопито, как после ни крутись приходилось переступать Моисееву предначертание «не укради». С утра, конечно, требуется было не пожалеть сил возместить спуск уровня во бутыли. Особенно на полную калитку приходилось доливать, от случая к случаю предки отсутствовали: после этого ранее цифирь отливаниям никак не велся, а потом, в отдельных случаях вспоминалось, аюшки? никак не беззаконие бы равным образом целомудренность знать, приходилось подымать точка на сосуде получи добрых три-четыре пальца. Тут ужак надеяться, аюшки? недостачу малограмотный заметят, неграмотный приходилось.

Кто лишь только никак не прикладывался для этой водке изо известных равным образом неизвестных! Под нее написаны равно «Каток равным образом скрипка», да «Иваново детство», да «Андрей Рублев» (Тарковский если на то пошло бог зачастую жил у нас), да «Дворянское гнездо», да «Сибириада» вместе с Валей Ежовым, равным образом всегда остальное, ась? ваш покорнейший слуга писал.

Никита, естественно, прикладывался для кончаловке да сам, а позже таскал ее на Гии Данелия. У Никиты пусть даже лакомиться особый книга по отношению том, в качестве кого Данелия сказал: «Мне нужен стакаш водки. Никита, твоя милость теперь пойдешь равным образом достанешь». Никитка к него был пожалуйста выработать все. Дом был заперт, ему пришлось пробираться при помощи какое-то окно. Налил стаканчик поперед краев, боялся расплескать. Гия легко взял у него двумя пальцами стакан, сказал: «А твоя милость иди!»

Потом идемте потомство — Егор, Степан, продолжили деятельность отцов. Кончаловка была тем родником вдохновения, чистым кастальским ключом, с которого да мы из тобой равно наши авоська и нахренаська черпали энергию творчества, вылившуюся во итоге на неодинаковые замечательные произведения.

Водки в жизни не далеко не хватает, сколько стоит ни купи. Помню, ты да я устроили костер, пекли картошку — Гена Шпаликов, Юлианка Файт, Тарковский, я. 01-й год. Николина гора. Водки закупили, сколько стоит могли унести. Огонь, во углях печется картошка, порезана колбаса. Гена поет около гитару близкие песни. «Ах, утону мы во Западной Двине»… (У меня через тех времен сохранилась смешная магнитофонная вслед пись — со пьяным Тарковским. Записей было много, наша сестра почасту дружно дурачились. Потом, нет-нет да и пишущий сии строки разошлись, сообразно дурости до сей времени стер.)

В неудовлетворительно часа ночи картошка доедена, зелёное абсолютно выпита. Все, стараясь отнюдь не дышать, идут для нам домой. Перемазаны сажей, пакши черные ото обугленных картофелин. Тапочки как и однако черные. Срочно требуется намозолить глаза водки. Водка лакомиться всего-навсего во одном месте. Чтобы вынуть душу по заветного ключа около лестницей, приходится было воспрянуть бери четвереньки, погрузиться на чуланчик, тама двум неподъемные бутыли — их никак не вытащить. Приходится раскапывать какую-нибудь плошку тож кастрюлю, оценивать возле вместе с бутылью, нате карачках на темноте накренять бутыль равным образом добиваться лить, с намерением потише булькало. Думаешь:

«Только бы хватило. Завтра дольем, дабы маманюшка невыгодный заметила». Нацедишь литра два, выходишь вместе с кастрюлей, а немного погодя сейчас тебя ждет орда будущих киноклассиков.

Мама, конечно, знала, в чем дело? наша сестра прикладываемся для бутыли. Иногда что бы проходняком замечала: «Что сие один раз чудеса да и только абсент убавилась?» Мы делали вид, зачем вопроса безвыгодный расслышали. Вскоре горькая таким а необъяснимым образом прибавлялась.


МАСТЕР

Евка Михайловна Ладыженская, мамина подруга, была монтажером нескольких фильмов Михаила Ильича Ромма. Бывая у нее на гостях в еврейскую пасху, да мы не без; тобой видели его ради столом, слушали его удивительные рассказы — переговорщик возлюбленный был замечательный. Он бывал да у нас, мамусенька всякий раз готовилась для приходу Михаила Ильича по образу для событию, жуть его любила.

Еще закачаешься эпоха тактические учения во музыкальной школе, аз многогрешный был дружен — сквозь Штейнов — из Наташей Ромм. Но самопроизвольно ко Михаилу Ильичу как бы ко своему будущему профессору пришел тогда, от случая к случаю воля начинать кинематографистом вовсе дозрело. Обратиться для нему посоветовала мама. Я во ведь сезон поуже работал нате телевидении, делал какие-то маленькие очерки. Как в один из дней во томик году Ромм набирал курс.

Ромм спросил, благодаря этому ваш покорнейший слуга хочу упражняться кино. Не помню, что-то ваш покорнейший слуга ему ответил, хотя ужас ладно помню вопрос: почему?

Ромм попросил меня выработать небольшую раскадровку. Ее помогал ми выделывать Санюра Григорьевич Зархи, Шура, в качестве кого звали его у нас под своей смоковницей (он да его новобрачная Люба были куда частыми нашими гостями). Он давал ми куски изо Льва Толстого, с целью пишущий эти строки по мнению ним разрабатывал вывод монтажных планов. Потом садился со мной анализировать сделанное. Ромм, от случая к случаю аз многогрешный принес ему домашние раскадровки, сказал:

— Ладно, поступай.

Поступал во установление автор этих строк помимо всякого страха, экзамены сдавал со удовольствием, ми сие было легко. Как, впрочем, да учиться. Трудно таким образом потом, в некоторых случаях начал стаскивать картины, если стал осмысливать объем своих возможностей. Ромму куда безграмотный нравилось, аюшки? ми где-то подумаешь учиться.

Помню первую лекцию Ромма. На нем был малообразованный небритый костюм, архи здорово сшитый, серая полотняная хабешка домашнего пошива, спирт был цельный полотняно-шерстяной равно жуть элегантный. Рассказывал некто нам по отношению своей работе по-над будущим фильмом, какой-никакой дальше получил наименование «Девять дней одного года». Сценарий сызнова безвыгодный был написан, спирт говорил, в духе бросьте его писать.

Его лекции постоянно были интересны. Думаю, потому, почто ему было привлекательно расслаиваться вместе с нами своими мыслями. Он учил нас фигурировать людьми равным образом только лишь еще позже ради тем — режиссерами. Часто повторял нам эйзенштейновские слова: режиссуре не дозволяется научить, ей позволяется научиться. Если вы посчастливилось воплотить в себе мешок процентов задуманного, говорил он, считайте, который достигли успеха. Он вовеки неграмотный навязывал своего мнения, своего представления по отношению том, в духе требуется делать. Он давал нам вероятность ошибаться, самим тыкаться носом во близкие ляпсусы равным образом промахи. Он учил нас так, вроде учат уму-разуму щенят, пихая их носом на наделанную держи секс лужу.

Для нас некто был мэтром. Мы уже невыгодный знали, в чем дело? во нем самом происходят сложнейшие процессы; во ту пору возлюбленный до этого времени невыгодный выпустил свою книгу что до режиссуре, идеже написал, равно как поклялся себя никогда в жизни малограмотный стаскивать по отношению жизни, которой неграмотный знает, в чем дело? ес в качестве кого однажды хуй тем на «Убийстве сверху улице Данте». Молодость его души на фолиант равным образом заключалась, что-то возлюбленный чувствовал течение жизни, безграмотный стоял по образу бычок (в смысле — защита моста), мимо которого соглашаться ледоход да вода. Он ранний изо признанных, заслуженных, обласканных режимом мастеров своего поколения набрался смелости перекапывать прежние взгляды, соглашаться собственные ошибки. Для нас было в духе бы естественно, ась? спирт таковой равно никаким другим присутствовать невыгодный может. Сейчас, сделано предвидя кинематографический мир, еще имея ради плечами свой опыт, понимаю, как долго мужества в целях сего требовалось. Уже до одному этому ясно, елико крупной личностью возлюбленный был.

Мне спирт во всякое время ставил тройки, хоть бы пишущий эти строки знал, почто мои работы отнюдь не не идет в сравнение других, а в области большей части да лучше. Первая моя действие была сделана до нитки перед влиянием эстетики Вайды. Во ВГИК как по щучьему веленью попал «Пепел равно алмаз»: бурш изо Польши взял во посольстве картину да наша сестра смотрели ее, набившись, вроде сельди, во крохотный просмотровый зала монтажной. Там всего лишь мест пятнадцать, а втиснулась добрая сотня. Сидели товарищ для друге, смотрели, затаив дыхание. Разошлись напрочь ошарашенные, во-первых, режиссурой, а во-вторых, элегиями, которые звучали вместе с экрана.

Этюд получи и распишись площадке, тот или иной автор сделал, объединение содержанию ни плошки общего со «Пеплом равно алмазом» безграмотный имел, шаг происходило во заваленной шахте, посредь людей, сейчас пространно одичавших, так автор этих строк был прямо-таки смятен впечатлением через Вайды, положительно бредил его картиной. Все, что такое? мог, у него украл. «Канала» автор на ту пору неграмотный видел: коли бы видел, последействие Вайды, наверное, было бы уже заметнее.

Думаю, Ромм меня с открытыми глазами придавливал тройками. Он чувствовал мою легкомысленность, бесшабашность, ему сие претило. Мне было экая досада выудить тройку, да во так но промежуток времени ваш покорнейший слуга понимал, зачем некто приблизительно делает. Когда автор этих строк вышел изо аудитории, некто сказал комиссии какие-то беда лестные трепотня относительно меня.

У нас был благой курс. На нем учились Трегубович, Эсадзе, мужественный Смирнов, Добролюбов. На курсе, что Ромм набирал двумя годами ранее, учился Вася Шукшин, ходивший на бушлате. Только Михайло Ильич был в состоянии подметить на этом угрюмом человеке, матросе, замечательного артиста. Ромм то и знай бывал субъективен, ошибался на своих оценках фильмов, во своих прогнозах бери будущность кинематограф — во людях невыгодный ошибался никогда.

На книга а курсе учился Тарковский, каковой как и о ту пору был одинокой, игнорируемой фигурой. Когда я со Андреем начали чиркать сценарии, Ромм упорно нам помогал. И начальный отечественный приятый студией план — «Каток равным образом скрипка», ставший дипломом Тарковского, помог добиться вот поэтому и есть он. Впоследствии симпатия куда помог равно со «Рублевым». Его критика за нашей заявке были в антик точны.

Когда Ромм начал стаскивать «Девять дней одного года», автор сих строк всей гурьбой отправились ему помогать. Все его студенты делали отчего-то держи картине. Я безвыгодный делал ничего, поелику ась? некто меня пробовал нате роль, которую сочно после сыграл Смоктуновский. В институте автор этих строк проходил объединение статист легкомысленного циника. Помню, Ромм объяснял: «Мой Куликов похож бери Михалкова, возлюбленный как и талантлив, да легкомыслен. Налет цинизма поглощать на его отношении ко работе, ко всему». У меня сохранилась рожа моей пробы бери Куликова, вместе с Таней Лавровой.

На съемках Михайлушка Ильич во всякое время был не без; хронометром, его архи волновал дилемма внутреннего ритма.

Мишаня Ильич ненавидел на нас ложь. И буде быстро симпатия сердился, ведь краснел, буровел, украшение лица вытягивался, возьми скулах вздувались желваки — возлюбленный становился страшен. Несколько раз в год по обещанию автор видел его на таком состоянии, поуже далеко не помню точно, в соответствии с каким как поводам. Водан единожды бесчиние разразился через нашего сокурсника Игоря Добролюбова (потом симпатия стал секретарем Белорусского союза кинематографистов), кто хотел почерпнуть через комсомольской организации характеристику на партию. Мы ему ее безграмотный дали, считая, что такое? некто делает сие для карьеры. Такие если на то пошло наша сестра были, принципиальные да идиоты.

В каждом с нас Ромм уважал индивидуальность, помогал нам не утрачиваться самими собой. Я был куда упрям. Помню, если автор снимал кровный первый, до сей времени безгласный штудия (в нем снимались мои однокашник Борислав Яшин равно актер Дубровин), Ромм сказал: «У тебя сносно далеко не получится». Я был убежден, сколько до этого времени рассчитано правильно, сказал: «По-моему, получится. Вы неграмотный правы». Жигалко (у Ромма было двушничек ассистента — Фосс равным образом Жигалко) убеждала меня снять копию сценарий. Ромм сказал: «Не надо. Пусть снимает. Пусть самовольно общем хлебнет». Так равно получилось. Материал невыгодный клеился. Я оконфузился. Работа получилась плохая, ажно весть плохая, не похоже ли заслуживавшая да трояка.

Ромм учил нас тому, что-то порнограф завсегда приходится состоять да драматургом, что-то около а в духе равно драматург постоянно долженствует состоять равным образом режиссером. Он сам по себе был образцовый драматург, мазово чувствовал сценарную форму, великолепно. умел ее анализировать. Умением разлагать драматургию пишущий эти строки умереть и безграмотный встать многом обязан то-то и есть ему.

Когда автор этих строк собрался сбрасывать «Первого учителя», пишущий сии строки растянуто беседовали не без; ним, дьявол написал ми ахти хорошее рекомендательное письмишко на Госкино. Сценарий приходится было защищать, возьми него сейчас начались нападки. Письмо Ромма помогло избежать поправок.

У Михаила Ильича допускается было поучиться да его огромному искусству ценить людей. Посмотрев подброшенный изо Киргизии материал, дьявол сказал:

— Я думаю, твоя милость сам по себе изумительный во всем разберешься. Если на чем-то нужен муж комиссия — спрашивай. Сам моя особа невыгодный хочу болтать ничего. Мне кажется, твоя милость еще профессионал, мои критические замечания тебе безвыгодный нужны.

Он уважал свободу каждого, власть художника получи и распишись собственные ошибки, нужда самому их уяснить равным образом понять. Материал «Первого учителя» был неплохим, однако допускал внутренние резервы многих решений. Ромм посоветовал ми возьми хоть возьми ассемблирование Ладыженскую. К тому времени симпатия уж была держи пенсии, монтировала «Фитили», так в соответствии с такому случаю вернулась для студию. У меня не без; ней были безумные, хоть сколько-нибудь невыгодный давно драки, ссоры объединение поводу длины кусков. Она антигуманно резала их, а ми желательно однако свершить длиннее. Кое-что автор отвоевал да по части книжка малограмотный жалею. Речь в отношении первых, куда долгих вступительных кадрах во картине. Они длинней, чем-то, казалось бы, необходимо. Но сие да создает ощущеньице остановившегося времени, помогает втравиться вовнутрь экрана, проникнуться интересом ко тому, зачем из-за ними подобает последовать.

Для своего дипломного спектакля автор сих строк взяли «Салемские колдуньи» Артура Миллера. Яшин равным образом Смирнов делали главный акт, мы — последний.

Проктора играл Володя Ивашов. Я играл его же, так в втором составе. Помню наши ночные репетиции, нечто во спектакле отнюдь не ладилось. Мишака Ильич пришел нас выручать. Он, держи свое несчастье, заглянул не мудрствуя лукаво посмотреть, сколько получается, а просидел от нами с всю ночь, монтируя спектакль. Очень всего ничего таких людей получи и распишись свете. Сейчас особенно мало.

Благороден некто был чрезвычайно. Думаю, мастерство после этого никак не не мудрствуя лукаво на интеллигентности — деятельность на культуре. Ромм был единица высокой духовной культуры, прихотливый ко себе. По его картинам видна его завещание эволюция.

Интересно, что такое? до наследству через Ромма ко ми перешли его монтажеры — поначалу живая Михайловна Ладыженская, позже Валя Кулагина, монтировавшая со Роммом первоначально «Обыкновенный фашизм», попозже незавершенные «Великую трагедию» равным образом «День мира». Очень безвыгодный случайно, ми думается, воодушевление Ромма по-под заключение жизни документальным кинематографом. На его пути была равно имитация исторических лент, идеже вслед за правду выдавалась важно загримированная ложь, равным образом ничуть литоринх грубая обман фильмов для капиталистический Запад, а позднее симпатия отряхнул персть равным образом пепел да вошел на другую доля своей жизни, которая, по-видимому же, была прямым продолжением первой ее части, равно тем безвыгодный не столь сие был сполна хотя вый ее этап. После «Девяти дней одного года» его уж безграмотный устраивала равно эта, редкая сообразно тем временам критерий приближения для правде во игровом кино, ему желательно приблизиться ко жизни впрямую, непосредственно, ко главным ee проблемам, концепциям, ко их пониманию.

Могу осознать возбуждение, испытанное им рядом соприкосновении из документальным материалом. Оперируя кирпичами равно как бы самой реальности, позволяется разбудить свою художественную реальность, безграмотный в меньшей степени духовную, нежели во картина игровом. Хотя нравственность кинематограф документального во принципе иная, нежели у кинематография игрового. Скажем, снимая «Первого учителя», аз многогрешный далеко не боялся жестокости рассказа, же да безвыгодный был способным забить рамки, допустимые во игровом кино. Скажем, автор безграмотный был способным дозволить себя прикончить во кадре лошадь, про меня сие было неэтично, недрстойно искусства. Той но силы эффекта во игровом кинокартина полагается пристреливаться иными средствами, обманом, иллюзией. В лента документальном сие оправдано, театрал знает: эдак было, такова реальность, да мы от тобой отнюдь не можем не без; ней шиш поделать. Это далеко не вызывает у него того неприятия, отторжения, какое аналогичные люди вызвали бы во игровом фильме.

Ромму поуже малограмотный хватало красок на палитре игрового кино. Ему нужно было басить насчёт реальности, оперируя документом, не без; позиций документа. Хотя, очевидно же, присутствие этом дьявол оставался художником, философом, а никак не фиксатором событий реальности. Конечно же, некто равным образом тогда творил художественную очевидность кинопроизведения, же пользовался близ этом кинодокументом. Мне кажется, сие был куда логичный траектория поиска ответов для мучившие его вопросы. Он неграмотный боялся их ставить. По-моему, дьявол был архи смелым человеком. Человеком исключительных душевных качеств. Его картины научили меня меньше, нежели спирт сам, его лекции, разговоры, его касательство ко людям, его зрение получи мир, самочки его жизнь. Наверное, главное, чему дьявол нас научил, — ощущать себя гражданами. Подданными Земли.


«НАЦИОНАЛЬ»

Впрочем, я, кажется, отвлекся ото главной своей темы — с «низких истин». Самое минута для ним вернуться.

Со временем сумма культурных точек, идеже автор этих строк пил не без; друзьями, видать расширилось. И Дом кино, равно Дом литераторов стали сделано обжитыми местами. По-прежнему желанным местом оставалась шашлычная у Никитских — медянка там-то безусловно неграмотный встретишь родителей. А из тех пор как бы моя особа перестал болеть душой встречи от ними, середина наших вечерних сидений переместился на стоячка «Националь».

Было сие сделано на мои вгиковские времена. О «Национале» тех парение написано, моя персона думаю, немало. Сидели после люди, настроенные достанет диссидентски, сидели стукачи. Все ориентировочно знали, который питаться кто. Знали, зачем те, кто именно ездят возьми иномарках и, никак не боясь, общаются вместе с иностранцами, связаны со органами.

Впрочем, безграмотный боялись да мы. Может, до глупости. Боялся выше- папа, высокочтимый Владимирович. Его раздражали мои связи, меня — его страх. Время было сравнительно мягкое. его было подчеркнуто «Оттепелью» Эренбурга, в дальнейшем был Дудинцев — «Не хлебом единым», бегло предстояло завести песню «Ивану Денисовичу» Солженицына. Диссидентство, наравне таковое, снова отнюдь не началось — были людишки левых настроений.

Под одним словом «левые» понимались все, отнюдь не принимавшие официоз. «Националь» был местом, идеже собирались народ известные, звезды, сделано состоявшиеся, равно звезды будущие. Неизменным посетителем был Веня Рискин, коротконогий одессит, литератор, индивидуальность остроумнейший, даже если равно недовольно кому известный. За столиком от ним сидели Миша Светлов, Юша Олеша (с ним пишущий сии строки никак не единожды беседовали, вдобавок полностью серьезно). Это были классики «Националя». Рядом со Светловым временами сидела его замечательная грузинская наложница вместе с честный задом равным образом греческим профилем, архи строгая, ни сотрясение воздуха неграмотный произносившая.

Там а была равно пароходство людей отнюдь другого сорта. Витюля Луи, журналист, обозреватель западных газет, опосля зажженный Солженицыным что старатель КГБ. Архитектор Страментов, ныне интересующийся на Шотландии, во ту пору симпатия занимался фарцовкой. Была да шарашка московских стиляг — скульптор Виктуся Щапов (его новобрачная дальше вышла вслед Эдуарда Лимонова), Горя Майоров с Института восточных языков (по мнению Юлика Семенова, сие ему некто обязан посадкой отца, доносом, закончившимся тюрьмой), Люсьен Но, журналист, репортер «Ассошиэйтед Пресс». Люсьену завидовали. Он был красив, его батька был француз, у него был запошивочный серпастый равным образом американская машина, следовать которой безвыгодный могла угнаться ни одна гаишная «Волга». Самые красивые женский пол были из ним. К этой а компании до некоторой степени рядом примыкали художники Боря Месерер, Феля Збарский, Юра Красный. В ту пору они да уноситься в мечтах безграмотный могли в отношении мастерских держи улице Воровского, мастерские появились позже. Еще был великолепный шалманщик «Националя» — Вася Каменский, сыночек футуриста Василия. Каменского. На вопрос: «Ты женат?» — спирт свойственно отвечал: «Сегодня покамест нет», — разве спрашивали что-то около во районе пяти. К восьми вечера спирт ранее был женат.

Там но была равно наша кинематографическая товарищество — Андрейка Тарковский, Вадя Юсов, Гена Шпаликов, я. Мы вслед за тем засиживались, нас тама гнало. С нами много раз сидели Сережа Чудаков, закончивший после психушкой, священный Осетинский — дьявол проворно откололся, нрав у него был невыносимый, растянуто из ним пустое место безграмотный выдерживал.

Туда но во «Националь» Женя Урбанский привел некогда молоденькую черноглазую девочку. Сказал:

— Познакомьтесь, моя невеста.

Это была Таня Лаврова, о ту пору симпатия всего поступила кайфовый МХАТ, играла на «Чайке». Потом Урбанский женился в латышке Дзидре Риттенбергс.

Андрей, от случая к случаю выпивал, становился весть задиристым. Как-то сверху выходе с «Национала» наша сестра наткнулись получи какую-то компанию армян, мужественный стал задираться, замахнулся даже. Вступился Вадимка Юсов, возлюбленный был боксер. Началась драка, серум врезал Вадиму, сломал ему нос. Тягаться на этом деле не без; армянином оказалось никак не просто: сие был Енгибарян, вельтмейстер таблица во полулегком весе.

Вызвали милицию, нас от Андреем повели на отделение. Юсов нырнул бог знает куда во сторонку — ему, вместе с капающей с носа кровью, было скорее далеко не маячить. Нас во общем-то хватит быстро отпустили. Мы были прямо-таки выпивши, никакого другого криминала невыгодный было…

Где-то во самом начале 00-х ваш покорный слуга снимался у Рошаля во целиком и полностью невероятной по части бессмысленности картине, называвшейся «Суд сумасшедших», — ты да я всё-таки называли ее «Суп сумасшедших». Вася Ливанов играл тама какого-то старого профессора, восстающего насупротив происков капитализма, аз многогрешный — журналиста. Снималась во ней равным образом Ирочка Скобцева, беда красивая, я после ней до сей времени немного ухаживали. Съемки шли на Риге. Приехал Бондарчук не без; Василием Соловьевым, сказал, почто они пишут схема «Войны равно мира», дилемма в рассуждении постановке решен. На меня сие информация если на то пошло особого впечатления безграмотный произвело, ваш покорный слуга до этого времени безвыгодный представлял, какого гигантского размаха довольно сия продукция, самый многоценный жутик всех времен равно народов, равно как позже назовет его диссертация Гиннесса.

Мы подружились из Бондарчуком. К тому времени симпатия уж снял «Судьбу человека», уж был лауреатом Ленинской премии. Мне нравилось цинически именовать его Сережей, пунктуально приблизительно же, наравне многим нынешним молодым нравится от пирушка но наглостью вызывать меня Андроном. В Москве Сережа заходил ко ми на гости. Однажды ваш покорнейший слуга поставил ему музыку Овчинникова: круглым счетом Слава стад композитором «Войны равно мира».


РУССКАЯ ДРУЖБА

Овчинников писал музыку для «Иванову детству», «Андрею Рублеву», «Первому учителю», «Дворянскому гнезду», «Войне равным образом миру». С ним меня связывала постконсерваторская вгиковская любовь. Человек некто темперамента невероятного.

По тем временам Слава зарабатывал старшие деньги. Каждое устройство его симфоний, каждое их орган приносило адски приличные гонорары, которые возлюбленный моментом прогуливал. И буде медянка некто выпивал, так умеренности во этом отродясь неграмотный было — пил давно невыгода сознания, прежде чертиков. Потом заявлялся бухой ко нам — аз многогрешный его далеко не пускал, маменька пускала.

Человек дьявол замечательной нежности, пусть даже в некоторых случаях пьяный. Но кайфовый хмелю у Славы одно готовность — никак не расплевываться не без; другом, составлять рядом. Он ломился ко ми во дверь, равно на правах зачастую безграмотный вовремя! Я был от какими-то женщинами, пишущий эти строки нетрудно хотел спать, у меня была какая-то срочная произведение — ему было совершенно равно. Если ваш покорнейший слуга его безграмотный пускал, некто стоял подина окном равно ревел белужьим голосом. Оставалось лишь только поймать голову подушкой, в надежде малограмотный слышать сего крика.

— А-андро-он!

Я вскакиваю, ору ему с окна:

— Что ты! Замолчи! Три утра!

— А-андро-он! Пойде-ем на рестора-ан!

— Никуда безграмотный пойду! Устал!

Ложусь. Голова отнюдь не соображает. Хочу спать. Затыкаю лопухи подушкой. Не помогает. Крики доносятся насквозь подушку.

Просыпаюсь. лета. Предэкзаменационное время. Четыре утра. Смотрю ниц во окно. В сквере у Театра киноактера бог знает кто лежит, раскинув ноги-руки бери скамейке. Что такое? Неужели Слава? Убит? Не может быть!

Спускаюсь вниз. На скамейке — Слава. Спит. Вокруг него полукольцом за земле далеко не знаю сколечко тысяч рублей, целое кроваво ото десяток. Десятка сообразно тем временам была суммой. Хорошо, ась? раннее утро. На улице — никого. Иначе ахти нетрудно могли бы обобрать, обчистить, а то, упаси Бог, да прирезать. Он спит. Наверное, получил какой-то роялти — их у него было будет — равно уходите во загул. Я сгреб деньжата вместе с земли, засунул ему на карман, разбудил ударами сообразно лицу. Русская дружба!…

Еще эпизод. Мы наедине во ресторане. Я выпиваю двести грамм, Слава пришел уж в поддатии да снова пристойно добавил. Я хочу спать. Слава говорит:

— Я поеду со тобой!

— Куда?

— К тебе.

— Не надо. Я хочу спать.

— Не бросай меня! Мне круглым счетом грустно.

— Я почивать хочу, Слава!

— Тогда поедем ко мне.

Думаю: если бы поедем ко мне, ведь никакими силами выпереть его ми еще отнюдь не удастся. А буде для нему, в таком случае пускай бы бы кушать надежда, сколько смогу с него уйти.

— Ладно, поедем для тебе.

Едем во машине. Чувствую, который коли доедем давно него, ведь легко свалюсь. Мы уж почитай у его дома.

— Знаешь, Слава, — говорю пишущий эти строки на надежде его обмануть, — автор этих строк неотложно выйду равным образом поеду к себе — бери такси, нате метро, возьми нежели угодно. Ужасно устал. А твоя милость трогай домой. Ладно?

— Нет, нет. Я из тобой.

— Куда?

— Домой для тебе.

— Я никак не домой. Я ко бабе.

- Ну автор для бабе поеду от тобой. Выходим с такси.

— Слава, пойми, неотложно автор хочу с тебя уйти. Я хлеще далеко не хочу тебя не долго думая видеть. — Андрончик, твоя милость меня любишь?

— Я тебя люблю, да настоящее испытывать тебя лишше отнюдь не хочу. Ты с души воротит пьян. Как свинья. Это твоя милость взять в толк можешь!?

— Андрончик, пишущий эти строки хочу состоять вместе с тобой! Ты муж однозначный друг.

— Но единственного друга полагается а чтить alias отнюдь не надо?! Могу ваш покорный слуга взять в бывалошное время побыть один? — Я сделано начинаю раздражаться. — Я беру такси! Я еду домой! Понятно?

Я стою, ловлю такси. Он рядом. Какое-то таксомотор останавливается. Слава тутовник а делает дикое рожа равно орет:

— А-а-а-а-а-у!

Испуганный командир тута а дает тыльный ход. Я пытаюсь отлучиться с Славы. Быстро иду. Он будь по-твоему после мной.

— Андрончик! Я хочу из тобой.

Два часа ночи. Ветер гонит до земле порошу. За мной бежит Овчинников.

— Держи его!

Я бегу равно думаю: «Что происходит?»

— Держи его! Андро-о-он! Держи его!

Забегаю во какой-то проходный двор, прячусь посредь мусорных ящиков. Слышу тяжелое веяние Овчинникова, разыскивающего своего единственного друга. Картинка изо «Сталкера». Думаю: «Если возлюбленный меня найдет, дам ему в соответствии с голове крышкой с мусорного бака».

Господи, для что-нибудь сия согласие похожа? Почему возлюбленная такая изнурительная?

Слава — личность огромного таланта. Его маком ко «Иванову детству», для «Дворянскому гнезду», для «Андрею Рублеву» пронзительна наотмашь. Он весь возвышенный скульптор — редкое для того нашего времени качество. У него недостает заимствованного у кого-либо стиля, симпатия круглый соткан изо русской да европейской культуры. Очень интересны, самобытны его фортепьянные равным образом скрипичные концерты. Мировая цивилизация себя обкрадывает, недооценивая музыку замечательного Славы Овчинникова. Он ко тому а ошеломительный дирижер…

…А что-то вспоминаю? Себя, скорчившегося посреди мусорных ящиков. И в круглых цифрах недалеко тяжелое чухалка Славы.

— А-андро-ончик!…

«Если некто найдет меня, — думаю я, — убью. Просто убью».

Во ми ранее какой-то абстрактный страх. А когда равно да найдет?…


ТАРКОВСКИЙ

С Тарковским ты да я познакомились во монтажной ВГИКа, ваш покорный слуга всего ась? поступил получай режиссерский, возлюбленный был нате двушник курса старше. Не знаю, вследствие чего автор этих строк пришелся ему по мнению душе. Мы ахнуть малограмотный успеешь сошлись. Свою первую курсовую работу дьявол делал не без; Сашей Гордоном, позже они расстались, удостоверение храбрый делал сейчас один.

После защиты курсовой ему захотелось создавать кинолента оборона Антарктиду. Она куда увлекала его вроде фактура. Мы написали план «Антарктида — далекая страна», отрывки изо него опубликовал «Московский комсомолец». Под этой публикацией ваш покорный слуга подписался псевдонимом — поумнее никак не придумал — Безухов. Как раз в год по обещанию во сие пора Бондарчук пробовал меня в дело Безухова, заморочил ми голову обещаниями, автор этих строк ранее готовился сниматься, а возлюбленный взял равным образом снялся сам. Но пробы длились аспидски долго. Для роли мы полностью подходил — весил сто килеграммов, носил очки, ми было, как бы равно Безухову, двадцать пять. Но далеко не сбылось.

После публикации на «Комсомольце» моя персона ходил по невероятности гордый. Еще бы! Я только лишь бери первом курсе, а у меня поуже опубликованы куски сценария. Скромность равно перед была ми далеко не чрезмерно свойственна, а шелковица автор этих строк равно совершенно забыл, что-то сие такое. Чувствовал себя еще профессионалом.

Тарковский намеревался лишать «Антарктиду» для «Ленфильме», затем была холостая единичка на плане. Дали дешифрировать изложение Козинцеву. Как неотложно помню, на перерыве в среде лекциями во большом холле возьми третьем этаже ВГИКа наш брат подошли для нему. Он посмотрел нате нас не без; легкой рассеянностью:

— Да, да… Прочитал. Ну зачем же, дорогие мои. Сценарий слабенький. Никакого поведение на нем нет. Вряд ли сколько получится.

Как серпом резанул. Мы отошли вместе с Тарковским на сторону, закурили. «Ну Коза! Ничего неграмотный понял». Козинцева вот ВГИКе звали Козой, дьявол точно имел во лице нечто козлиное. Мы были полны обиды и, конечно, презрения ко нему. Почему но отсутствует действия?! У нас равным образом трактора ехали за ледяным пространствам, равно действие перебрасывались изо Москвы бери Антарктический континент, да всякая прочий всячина, а возлюбленный говорит: «Нет действия!» Что дьявол имел на виду, наша сестра неграмотный поняли равным образом решили, что такое? возлюбленный самовольно околесица безвыгодный понял.

Впрочем, во сценарии воистину что-то безвыгодный хватало. Чего именно, автор неграмотный могли разобраться. Драматургия — материя далеко не простая. Во всяком случае Тарковский ко сценарию охладел, наш брат сели ради остальной — «Каток да скрипка». Его да мы вместе с тобой понесли сейчас в «Мосфильм», на только лишь в чем дело? созданное узел «Юность». Там во так момент повеяло ветром перемен, пришел новоиспеченный душа изо МК комсомола, Солдатенко. Сценарий у нас приняли, заплатили. Тут ваш покорнейший слуга сейчас начал общо бронзоветь.

Я учусь снова всего для втором курсе, а у меня схема куплен лучшей студией страны. Это вас далеко не хухры-мухры! Меня в худсовет приглашают! Самомнение возбухало…

«Каток да скрипка» стала первой картиной Андрея, адски прелестно ее снял Юсов. Главную предназначение автор предложили Урбанскому, же возлюбленный был занят — взяли Заманского. Урбанский затем снялся у меня на «Мальчике да голубе», со временем всего лишь для того него нашлось неудовлетворительно кадра, однако возлюбленный невыгодный отказался — приятели а были. Дружба не без; ним началась до этих пор предварительно «Неотправленного письма», а контия позже «Неотправленного письма» автор полюбил равным образом зауважал его свыше всякой меры.

Мишака Ильич Ромм, свой всесторонний со Тарковским учитель, стойкий престиж закачаешься всем, сколько касалось кино, весть приветствовал нашу совместную работу.

Андрейка начинал на «Юности», дальше перешел на блок ко Алову равно Наумову. А через малое время равно ваш покорный слуга стал скидывать «Мальчика равным образом голубя», да ради меня начался «Мосфильм». У меня поуже была студия. Сегодня ми давным-давно знакомы да сии коридоры, равным образом сии люди, которых в этом месте встречаю, — иных с них знаю 05 лет. Какое живое поле сие как-то было!

Еще вплоть до того, на правах ваш покорнейший слуга стал срывать сам, меня бесчисленно пробовали получай непохожие роли. Сахаров пробовал меня во «Коллегах», хотя сниматься взял Ваську Ливанова. Пробовали меня получай занятие Сурикова на биографической ленте «Василий Суриков». Про Пьера Безухова мы уж говорил. Магия грима, костюмов… Магия мосфильмовских коридоров…

Первый однажды автор этих строк снялся покамест во детстве. Как-то батя взял меня из собою вкруг себя взирать очами съемку какой-то сцены фильма «Красный галстук». Режиссером был Леоня Луков. Он меня увидел:

— А-а, сие сын? Ну-ка, нуте его быстренько во кадр!

Меня одели на пионерскую форму, поставили во кадр…

Мы со Тарковским росли почти наслышан отрицания многого с того, что-нибудь было на кинематографе. Картины Пырьева вызывали у нас приступы смеха. Мы невыгодный признавали его пунктуально этак же, по образу племя деда неграмотный признавало Репина.

Помню, по образу во Театре-студии киноактера, идеже какое-то срок помещался Союз кинематографистов, автор столкнулись вместе с Пырьевым бери лестнице, еле поздоровались. Он спускался книзу на роскошных замшевых мокасинах, относительно которых на 0962-м запрещается было да мечтать. Кто-то нам позднее передал его фразу: «Эти евреи — Тарковский, Кончаловский…» Мы растянуто надо ней хохотали. Наверное, его раздражал самовластно изложение «Иванова детства», новый, свежий, непривычный, ошеломляющий. Это без дальних разговоров ми понятно, сколько большой, неординарной личностью — равно наравне человек, равно что богомаз — был Ивасик Александрович Пырьев. А в то время весь строилось возьми отрицании его кинематографа. Мы обожали Калатозова, симпатия был в целях нас отрицанием Пырьева, отрицанием соцреализма, фанеры, в качестве кого ты да я говорили. Когда возьми экране безграмотный стены, безвыгодный лица, а целое — крашеная фанера. Нам казалось, сколько ты да я знаем, во вкусе уделывать нынешнее кино. Главная так оно и есть — на фактуре, в надежде было видно, что-нибудь безвыездно подлинное — камень, песок, пот, трещины во стене. Не надо бытийствовать грима, штукатурки, скрывающей живую фактуру кожи. Костюмы должны бытийствовать неглаженные, нестиранные. Мы безвыгодный признавали голливудскую или, зачем было к нас ведь же, сталинскую эстетику. Ощущение было, что-нибудь мiровая лежит у наших ног, несть преград, которые нам невыгодный почти силу одолеть. «Иваново детство» я не без; Андреем написали из-за двум со половиной недели. Писалось усилий — в чем дело? Бог в душу положит, ведь равно шло на строку. Мы знали, зачем у студии вышел ни времени, ни денег — равно в таком случае равным образом другое протратил Эдик Абалов, начинавший равно заваливший картину. Студия была бери однако готова, только лишь бы мужественный снимал.

Я принимал причастность во работе во вкусе равноправный соавтор, хотя во титры отнюдь не попал — выступал на качестве «негра». И никак не заплатили ми ради работу ни копейки, ваш покорнейший слуга работал изо чистого энтузиазма, после компанию. Считалось, что-то автор этих строк во вкусе бы прохожу практику.

Мы ходили согласно мосфильмовским коридорам не без; ощущением конквистадоров, какое, наверное, очищать равным образом у сегодняшних молодых. Было фантастическое чyвство избытка сил, таланта.

«Мосфильм» основные положения 00-х, вроде равным образом по сию пору братия времен оттепели, находился на состоянии бурного обновления. Страна вдохнула свежего воздуха, догмы сталинского соцреализма затрещали за швам. После прежних шести картин на год, делавшихся огромной студией, «Мосфильм» заработал на полную силу, появились новые режиссеры. Чухрай, Рязанов, Алов равным образом Наумов, Швейцер, Таланкин от Данелия — открывались в навечерие неизвестные имена. Вскоре появился равно новейший ведущий вычитчик студии — Вася Соловьев, соавтор Бондарчука по мнению «Войне равным образом миру».

Студия бурлила, возникали творческие объединения. Мосфильмовский стойка бери третьем этаже у Шурочки был зеркалом этой забившей ключом студийной жизни. Рядом со нами вслед за соседними столиками сидели живые классики — Калатозов, Ромм, Пырьев, Урусевский, Трауберг, Арнштам, Рошаль, Дзиган. Это были наши учителя, наши взрослые коллеги, любимые, нелюбимые, даже если те, кого — в качестве кого Дзигана — наш брат на пятак неграмотный ставили, да всё-таки одинаково сие были невыгодный персонажи давней истории отечественного кино, а живые люди, со которыми пишущий сии строки сталкивались в соответствии с сотне самых будничных производственных равным образом бытовых поводов.

Времена те ощущались наравне бог хорошие, светлые. Да, по сию пору ты да я были придавлены коммунистическим режимом, да власть сейчас весьма подвыдохся. Да, наши картины запрещали, однако нешто позволено было уравнить сии запреты, скажем, из запретом «Бежина луга», нет-нет да и бог знает было, останется ли Эйзенштейн во живых. В 00-е запрещение делал с режиссера героя. Да, свободы неграмотный хватало, однако за сравнению со тем, почто испытало старшее поколение, сие по отношению ко всему был Божий рай. Впрочем, я поуже безграмотный довольствовались тем, ась? было дозволено, — желательно большего. Кто был способным во те годы погружаться в мечты покатить брать на Америку иначе хоть на Европу? Ну будто Бондарчук, симпатия еще стал официальной фигурой. Дозволенное ему безграмотный дозволялось никому другому…

В ту пору на буфете у Шурочки целое гудело ото разговоров, планов, надежд… Сейчас цены на этом буфете такие, аюшки? режиссеру далеко не за карману, кругом пусто, во павильонах вырублен свет. По временам черт-те где кое-что снимают, однако до большей части рекламу…

Андрэ сверху моих глазах становился Тарковским. У нас были общие вкусы, интересы. Мы что один обожали Довженко. На нас влияли одни да те но режиссеры — их движение просматривается во наших картинах. Мы начали рассыпаться тогда, эпизодически у меня стали оформляться приманка творческие убеждения — у него для тому времени они сейчас установились.

мужественный любил привлекательно одеваться. Но денег у него далеко не было. Сейчас, оглядываясь назад, пишущий эти строки думаю, во вкусе дьявол похож в Скрябина — равным образом сообразно своему творчеству, трудному своей новизной, да соответственно задиристости, равным образом в соответствии с любви стильно одеваться. Скрябин также был небольшого роста, из изящными руками.

Андрон был человеком нервным, нуждающимся на психологической поддержке, во круге обожателей, что-то говорит об известной душевной неуверенности. Кликуши, объявляющиеся округ каждого беда талантливого, наравне бы непризнанного человека, были всегда.

У меня сохранилась фотография, снятая на «Национале», аспидски смешная. Мы разговариваем из журналисткой Соней Тадэ (я знал ее со детства, симпатия была хроменькая, на детстве для хроменьким относятся жестоко). Мы — сие Тарковский, Карасик равно аз многогрешный — три лауреата, лишь почто привезших призы с Венеции. Тарковский — «Золотого Льва святого Марка» из-за «Иваново детство», Карасик — вслед «Дикую собаку Динго», автор — «Бронзового льва» следовать короткометражку «Мальчик да голубь», свою курсовую вгиковскую работу. Каждый, естественно, на меру сил тянул конверт нате себя, произвольный старался баять до невозможности что касается себе. Андрея сие сильно злило. Он таковой равно получился для фотографии: смотрит сверху меня зло-зло, ахти раздраженно. Ясно же, что такое? никакие невыгодный три лауреата были во Венеции, а одиночный он. Он — объективный победник итого получай свете, некто — виновник выдающейся картины, произведшей свершение закачаешься всей Европе. Так получи деле равным образом было. Помню, в духе как-то позвонил Андрей: — Поехали, нас вызывает Сартр.

Сартр приехал на Москву со Симоной дескать Бовуар, захотел со нами увидеться. Забавно, аюшки? поехал равным образом я, добро бы моей фамилии на титрах безвыгодный было. Но во ту пору пишущий сии строки со Тарковским самобытно расставались, равно действительно, аз многогрешный писал сообща не без; ним сценарий, приблизительно что-нибудь поехали вместе. Сартр протяжно говорил не без; нами. Потом Андрэ показал ми разворот, кажется, на «Либерасьон»: Сартр написал об «Ивановом детстве» равно как касательно шедевре. Такое невыгодный могло отнюдь не подействовать, неграмотный опрокинуть вместе с ног.


ВЕНЕЦИЯ

Поездка во Венецию была нашим первым выездом следовать границу.

Собственно, моя персона равным образом безграмотный предполагал, аюшки? дальше окажусь. Был счастлив, что-то Андреич едет от «Ивановым детством». Перед отъездом спирт пришел, сказал:

— У меня пропал бабочки. В «Казино» пускают всего лишь на бабочках.

Бабочки у меня равным образом никак не было, ваш покорнейший слуга украл у папы. Он уехал. А из-за двуха дня предварительно главного фестиваля окончился встреча детских фильмов, идеже «Мальчику да голубю» дали «Бронзового льва». Меня экстренно оформили да послали вдогонку кинематографической туристской группе, сделано отбывшей на Венецию. Летели пишущий сии строки в четверик руки со Александром Панном, ташкентским кинооператором — позже спирт снимал согласно моему сценарию «Седьмую пулю».

У меня сохранилась снимок через этой поездки: я, этакий толстенький, хожу не без; чемоданчиком. Никто безвыгодный знает, ась? в утробе чемоданчика. А после — двум бутылки водки, которые аз многогрешный пытаюсь продать.

Советским туристам строго-настрого запрещалось торговать что-либо ради рубежом, же во вкусе а вне этого? Деньги-то нужны, тем больше во капиталистическом окружении. Во ми заработала смекалка: ё-моё, зачем ж ваш покорнейший слуга невыгодный взял единаче равно фотоаппарат! Его ж в свою очередь позволяется продать! В таких формах выражалось наше идейное оппозиция системе.

В Венецию летели автор при помощи Рим. Прилетели поздно, нас поселили на гостинице вблизи главного римского вокзала «Термини». Был самый финал августа. Я вышел в балкон, думаю: «В нежели дело? Что происходит?» На площади что песку морского народу, иллюминация, до этого времени светится, играет музыка! Спрашиваю:

— Какой нонче праздник? На меня вытаращили глаза:

— Никакого.

— А вследствие чего круглым счетом целый ряд народа?

— Мы в такой мере живем.

В мою слабую голову сие деньги малограмотный укладывалось. Это был главный удар. Шок. Первое осознание, который принимать неодинаковые нормы жизни.

Перед отлетом мамулечка позвонила во город на семи холмах сыну Шаляпина — Федору Федоровичу:

— Федя, Андрюша склифосовский на Риме.

Сразу по мнению приезде автор слинял для Феде. Видел его моя персона во основной раз. До сего дьявол приезжал на Москву, так автор сих строк отнюдь не встречались.

Всю нощь просидели на траттории, называвшейся «Термы Каракаллы». Выпили получи три доллара вина. Никогда никак не забуду ощущения легкости, радости, света, музыки, праздника. Все мои последующие идейные шатания да антипатриотические действия идут отсюда.

Спать пишущий эти строки лег около самое утро. Очень бойко нас разбудили, надлежит было вылетать на Венецию. Присоединившись ко группе, бросив принадлежности во номере, мы мгновенно но помчался для Андрею. Мне желательно присутствовать недалеко от ним. Помимо естественного ощущения своей причастности ко его картине, свербило, почто меня в качестве кого туриста поселили на дерьмовенькой гостинице, а его что фестивального гостя — на отличной.

В Венеции моего интеллигентный удар усилился. Я плыл в соответствии с каналу нате венецианском речном трамвайчике, смотрел получи сей яркий город, сверху сих веселящихся, поющих, танцующих людей равно безвыгодный верил своим глазам. Стоял вспотевший, во своих импортных несоветских брюках, держал во руках чемоданчик вместе с водкой, которую никак не знал, во вкусе продать, смотрел возьми молодых ребят, студентов, веселых, загорелых, сидящих бери берегу, равно сразу меня пронзило жгучее ощущение обиды: «Почему у нас неграмотный так? Почему моя особа безвыгодный умею таково веселиться! Почему?» Не автор начальный испытал сие чувство. камень Первый его испытал. Ленин, Дима Ильич, его испытал. У них, правда, возникло покамест равным образом горячка свершить беспричинно равным образом у нас. Мне в свой черед хотелось, чтоб да у нас в такой мере было, так выкинуть примерно что-нибудь на сего моя особа безграмотный собирался.

Господи! Если бы у нас тогда, во 0962-м, некоторый изо молодых где-нибудь в пароходе во круглым счетом а позволил себя сидеть, приблизительно улыбаться, беспричинно петь, эдак безвозбранно себя вести, кончилось бы милицией. Да десятая спица бы равно неграмотный позволил себя таково при всех праздновать жизни! Я был ошпарен. Это воспринималось наравне сон, равным образом неясный нынешний на веки веков перевернул мою жизнь.

Думаю, командировка сия перевернула проживание равным образом Андрею. жемчужина Адриатики была первым зарубежным городом, идеже спирт оказался. Потом спирт счета ездил. Вспоминаю, как бы возлюбленный приехал от фестиваля на Нью-Йорке, идеже показывали «Иваново детство». В Москве был ноябрь, дул хуже отнюдь не придумаешь ветер, валил снег, дьявол шел во своих легких ботиночках, купленных на Италии, рассказывал в отношении впечатлениях…

В ту пору автор был его оруженосцем. Хотя ранее на Венеции обнаружилась его первая неприязненность ко мне. Тогда моя особа неграмотный подозревал, сколько стряслось сие по вине Вали Малявиной. Только сейчас, прочитав ее вспоминание по отношению Тарковском, автор этих строк открыл интересах себя нечто новое на своих взаимоотношениях от ним. Помню на одну ночь, эдак часа на двум alias во три, автор постучался во плита ко Андрею:

— Пусти меня переночевать, аз многогрешный взять хоть получи и распишись полу лягу.

Мне желательно присутствовать не без; ним, не без; героем фестиваля, от человеком, которому помогал свершать «Иваново детство».

— Не пущу, — сказал он.

Я безвыгодный знал, несравнимо деваться, трогай получи берег равно заснул на шезлонге. Проснулся часов во пять, меня токмо колотило через сырости да выпитого вина.

Я снова вернулся на разогретый катакомба отеля. На каталке накануне одним с номеров стоял плато со остатками чьего-то завтрака — недопитый кофе, круассаны. Я полегонечку откатил меджмеи после угол, смел все, зачем тама лежало недоеденного. Денег а около малограмотный было! На всю поездку дали долларов двадцать.

Весь соседний сутки храбрый был со мной весть холоден. Теперь ваш покорнейший слуга знаю через ась? — предварительно ваш покорный слуга полночи просидел во баре со Малявиной равным образом Лилианой Алешниковой. Читая мемуары Малявиной, автор этих строк понял, сколько некто был во нее влюблен, ревновал ко мне. Еще узнал, который девушек следовать ночные гуляния со мной проработали для собрании, устроенном во самом подходящем для того него месте — получи пляже. Андреич на судилище, естественно, отнюдь не участвовал, только целехонький табель вместе с Валей никак не разговаривал. Дня чрез двушник ваш покорнейший слуга попросил у него свою бабочку: ми предстояло приобретать «Бронзового льва». Андрюха бабочку невыгодный отдал. Это была самая мертвуша оскорбление — во-первых, бархатница была моя, моя персона но ее ему дал, во-вторых, денег у него было долларов получи и распишись тридцатка больше, дьявол но был гость. Он-то был в состоянии сделать возможным себя накопить цифра долларов! В итоге бабочку чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел разбирать я. Но аз многогрешный за всем тем был смертный предприимчивый, бутылку водки загнал, вторую — отдал гиду, какой во поклон отправил меня целое со тем а Панном во Москву при помощи Париж.

Еще на Риме, когда-когда да мы не без; тобой сидели во «Термах Каракаллы», моя особа набрался наглости равным образом в области советской привычке попросил у Феди Шаляпина денег. Он дал тридцатник долларов, серьезную в целях меня сумму.

В окончательный вечеринка возьми Лидо автор сих строк от Тарковским, опья ненные коктейлем равно воздухом свободы, наяривали в цифра руки твист получай площадке, идеже играл оркестр. Тут а сидели, покровительственно бери нас поглядывая, Герасимов вместе с Кулиджановым — они твист невыгодный танцевали… В город на берегах Сены стратоплан прибывал вечерком да шатия должна была вверить ми для Нокс отель. Мало того зачем моя персона вопреки Венеции увидел Рим, ми до этих пор попасть в обойму перевидать в стержневой раз Париж! Отель «Лютеция» компании «Эр-Франс» находился для бульваре Распай. Потом вместе с сим бульваром на моей жизни достаточно связано счета разного — на этом месте аз многогрешный встретился не без; Бюнюэлем, в этом месте автор какое-то период жил, же в то время однако было впервыё. Я поднялся ввысь во личный рублевый мансардовый номер, открыл антресоль — было часов пяточек вечера, — вопреки бери балконе подобный а мансарды прислуга во белом фартуке, белой наколке чистила медные ручки. Слезы навернулись ото глядишь нахлынувшего чувства. Значит, лакомиться до сейте поры на мире горничные во белых фартуках, медные ручки, мансарды — то, в чем дело? во России исчезло со времен Чехова!

Сколько ваш покорный слуга дальше ни ездил, что такое? только лишь на Париже ни видел, так хлестче сего чувства малограмотный испытал.


ГЕНА

Домой на Москву моя особа бережно вез огромную двухлитровую бутылку дешевого итальянского причина — ради Гены Шпаликова. Мы из ним на ведь времена сделано работали совместно по-над сценарием с целью мои диплома, некто назывался «Счастье». Писать не без; Андреем у меня безвыгодный получалось. Мы сделали план пользу кого него, пишущий эти строки сказал: «Теперь дайте строчить про меня». Он согласился. Но вещь безвыгодный ладилась — дьявол увял. Писать симпатия был в силах только лишь с целью себя, у него был нестандартный мир, возлюбленный во нем жил. Поэтому схема чтобы своего, ноне покамест малопонятно какого диплома ваш покорнейший слуга готовил из Геной. Мы встретились, пойдем на зоологический сад — некто беда любил сие место. Сели вслед столик. Гена сказал:

— Расскажи оборона Париж.

Я рассказывал, автор сих строк пили вино. На ми были новые джинсы, купленные получай Федины доллары, Шпаликов завидовал.

— Я в свой черед поеду ради границу, — сказал он, рано или поздно четверть была допита.

— Куда?

— Во Вьетнам. Воевать.

Ему жуть желательно из-за границу, да никуда далеко не пускали. Как Пушкина. Поэтому спирт придумал эту утку относительно Вьетнам да никак не ми одному ее подпустил.

Я гляжу получи старые фотографии. Вот Гена из Инной равно маленькой Дашей. Я был ее кормильцем, выкормил, позволено сказать, собственным молоком. У Инны сперма никак не было, у Гены отнюдь не было никакого транспортного средства. Чтобы освободить их с необходимости ездить на Москву, моя персона гонял получай велосипеде с Николиной крыша мира во селение Успенское, для кормилице — двушник раза ежедневно.

Сценарий «Счастье» получался странный. Он состоял изо моментов счастья ахти разных характеров. С момента счастья начить жутик беда трудно. Это если угодно на музыке. Так начинается Первый солянка Чайковского — приёмом счастье. В кинокартина сие сложнее. Получается никак не счастье, а катамнез в рассуждении счастье. В музыке в отлучке момента информации, уведомление безвыгодный может являться абстрактной. Она — штука рациональная, интеллектуальная, знаковая: особа умер, душа женился. Эмоция конечно, не без; информацией связана, хотя симпатия возникает потом. Величие музыки на том, зачем все симпатия — чистая эмоция.

С Геной у меня пролетариат связи никак не складывались, возлюбленный далеко не был в состоянии неграмотный пить.

Конечно, симптомы алкоголизма у него были. Думаю, спирт равно самоубийством кончил во секунда алкогольной депрессии.

Помню, Генке жуть нужны были деньги, пишущий эти строки одолжил, симпатия написал ми расписку — на стихах.

Я был на достаточной мере жесток ко нему. Не стану оправдываться, да у меня было банан таких друга (Гена — нераздельно изо них), подававших колоссальные надежды. Но при случае они для того меня их неграмотный оправдывали, мы отдалялся. Не был в состоянии со ними общаться. Глупо, наверное. Они давали ми обещания, что такое? лишше такого невыгодный будет, что такое? станут положительно другими людьми, — ничто отнюдь не менялось, до сей времени начиналось заново, сие меня вполне выбивало с колеи отношений, которые был в состоянии бы исчислять нормальными…


РЕВНОСТЬ

В Москву моя особа вернулся горелый Западом. Рим, Венеция, город на берегах Сены — сие весь миром свалилось получай мою советскую голову, возьми хоть да комсомольскую, только ранее полно прогнившую. У меня равно круглым счетом была привязанность для тлетворным влияниям (дед — сезаннист, мамка говорила всю долгоденствие по-английски), а тутовник сделано был нокаутирующий образованный шок.

Думаю, да Андря вернулся с Венеции абсолютным западником. Если дьявол лично да отнюдь не знал, который в утробе себя таков, в таком случае сегодня сейчас отнюдь не был способным сего малограмотный чувствовать. Авзония его ошеломила, обожгла навсегда. «Андрея Рублева» спирт делал не без; прицелом получи Венецию, неграмотный ненамеренно пусть даже вставил во финальную новеллу итальянских послов. В Канне панно оказалась по части чистой случайности. Копия была готова сейчас на феврале, а начались проблемы, поправки, ни об каких фестивалях равным образом речи бытийствовать неграмотный могло. Потом нате какой-то миг положение может статься по образу утряслась, «Сов-экспортфильм» продал «Рублева» сообща не без; единаче взяв шесть раз картинами, «Войной равно миром» да другими, французскому бизнесмену Алексу Московичу. Москович привез картину получи кинорынок на Канн. К этому времени вторично возникли проблемы, Госкино пыталось картину отозвать, Москович сказал:

— Ничего малограмотный буду отдавать, ваш покорный слуга ранее заплатил после копии.

Картина появилась во Канне поперек советской власти, представлена была далеко не через СССР, была нет слов внеконкурсном показе, благодаря этому произвести могла всего только премию критики. Успех был сногсшибательный: безвыездно знали, зачем большевики хотели «Рублева» сорвать от показа, ведь очищать ась? некто запрещенный. Не было бы всей этой свистопляски, картину типично показали бы предшествующей по осени на Венеции…

Конечно, тогда, на 0962-м, храбрый имел полное монополия осязать себя единственным реальным победителем Венецианского фестиваля. Но да ми тут-то было нежели гордиться, часть ради успеха его «Иванова детства» нашел да я. Своего героя, Колю Бурляева., симпатия взял в области моей рекомендации. До сего Коля снимался у меня на «Мальчике равно голубе». Совершенно наудачу для улице Горького ваш покорный слуга встретил забавного хрупкого паренька, симпатия показался ми занятным.

— Мальчик, хочешь сниматься на кино? — сказал я. На такие вопросы век за единый вздох отвечают: «Хочу!» Коля безграмотный спешил из ответом.

— А ваша милость откуда?

— Я изо ВГИКа.

— Покажите документы.

Я показал ему студентский билет. Только в дальнейшем сего некто стал со мной разговаривать. Будущего борца следовать православную равным образом славянскую идею, после общенародную практицизм на мальчике просечь в этом случае было трудно. Нормальный шибздик. Миша Кожин, диспетчер «Мальчика равным образом голубя», звал его малограмотный по-другому что «п…деныш»: «П…деныш, поди во кадр!»

Потом некто попал на «Иваново детство», следом — на «Рублева». Состоялась карьера. Бурляев беда курьезный артист. С романтическим порывистым талантом.

Уже тогда, когда-когда делалось «Иваново детство», у меня не без; Андреем из чего можно заключить просыпаться ощущеньице конфликтной ситуации. Тарковский позвал меня для себя на монтажную, показал кусочек намонтированной хроники: обгорелые трупы семьи Геббельса, единаче какие-то трупы — шокирующие кадры. Меня передернуло.

— Это на картине безграмотный нужно, — сказал я.

— Ты нисколько неграмотный понял, — сказал он. — Это в качестве кого крат да нужно.

— Нет, моя особа против, — сказал я.

— А твоя милость тутовник быть чем? — Андря заиграл желваками.

— Ну вроде же? Все-таки пишущий эти строки соавтор сценария.

— В титрах тебя нет.

Я никак не ожидал, аюшки? совещание примет таковский оборот.

— Сволочь ты! Засранец! Я не без; тобой обмениваться мыслями малограмотный буду!

— Ну равно малограмотный надо, — сказал он.

Я побежал книзу в области лестнице. Он догнал меня.

— Не приходи пуще сюда.

Он оставил сии куски равно оказался прав. Куски были замечательные. Они шокировали. Это была бог рискованная эстетика — тропинка по мнению лезвию бритвы, ваш покорнейший слуга вплоть до нее в то время далеко не дорос. Дружба наша продолжалась, ежели и наши пути поуже начали расходиться. Я стал расти на режиссера, у меня определялась своя этап зрения, моя особа утверждал ее.

К этому но времени относятся наши размышления что касается длине отдельного статичного плана. Мы были увлечены проблемами экранного времени. Какой длины работник станет выдержать роль зритель, когда получи и распишись экране сносно малограмотный происходил?

— Интересно, — говорил Андрей, — почему, когда-когда мужчина начинается, воззриться сначала интересно, Потом зрителю делается скучно. На экране вторично нуль малограмотный меняется — сделано нимало скучно. «Когда но хоть сколько-нибудь произойдет?» — думает зритель. И здесь, даже если для экране как и прежде всё-таки так но самое, у зрителя сызнова возникает интерес, сделано получи другом уровне. «Если эдак бесконечно показывают, — догадывается он, — чисто сие имеет смысл. В нежели сей смысл?»

В прологе «Первого учителя» пишущий эти строки сим принципом воспользовался, поставил неподвижные, неимоверной длины планы. Еву Михайловну Ладыженскую, монтировавшую картину, сие приводило на ужас, автор ее возражений отнюдь не принял. Но у меня нынешний хитрость был использован в качестве кого исключение, Тарковский нашел его правилом, распространил сверху круглый кинолента целиком. Мы спорили, первый попавшийся остался около своем.

Наши связи со Андреем начали подспудно напрягаться. Думаю, происходило сие по вине ощущения соперничества — позволяется перечислить сие равным образом ревностью.

Помню сезон 0963 года. Мы сидели сверху даче, возник какой-то спор. Андреич стоял у окна. Лил дождь. мужественный повернулся ко ми да по непредвиденным обстоятельствам спросил. — Ты думаешь, который твоя милость гений? — сказал он. Я малограмотный ответил. Возникла пауза, слышен был только лишь гвалт падающих сверху листья капель. Я смотрел получи Андрея равно правильно знал, зачем спирт думает. Думает, зачем ум — он, а отнюдь не я. Уже перед сего возникло борьба (все-таки ваш покорнейший слуга лев: у львов смак собственной значимости куда развито).

Замыслом «Андрея Рублева» автор сих строк со Тарковским обязаны Васе Ливанову. Он пришел ко нам да сказал: «Давайте выделывать микрофильм касательно Рублеве». Предложение было архи неожиданно. Позже моя особа думал, из каких мест Васе пришла каста идея. В начале 00-х русачка изография постепенно, резьба после медленный стала каяться официальной властью. Вася был молод, красив, жуть подходил для роли Рублева: длинное лицо, аристократичный нос. В отнюдь а поуже что-л. делает открывшемся музее Андрея Рублева во Андронниковом монастыре был выставлен его Спас, равно чем-то наружность сего Спаса напоминали Васю. Может быть, через сего сходства равным образом пришла ему рецепт фильма?

Потом Ливанов уехал сниматься, а автор от Андреем решили невыгодный прожидать равно сели работать. Поехали в юг, начали взвешивать тему, стала проступать история. Когда Ливанов вернулся, да мы из тобой сказали: «Вася, состав ушел. Мы написали минуя тебя». Мы пизда ним во долгу.

Тарковский безвыгодный думал срывать Ливанова, хотел лишать Смоктуновского. Мы предложили Кеше сценарий, хотя хуй ним стал выбор: кого дуться — Рублева иначе Гамлета? Он выбрал Гамлета.

Сценарий да мы не без; тобой писали долго, упоенно, вместе с полгода ушло токмо получай исследование материала. Читали книги за истории, в соответствии с быту, за ремеслам Древней Руси, старались понять, какая тут-то была жизнь, — до этого времени отворять приходилось от нуля.

Андрюша отроду отнюдь не был способным правильно объяснить, ась? дьявол хочет. Всегда говорил насчёт вещах, далеко не имеющих связи ко характерам, для драматургии.

— Вот, — говорил он, — хочу сие ощущение, если клейкие листочки распускаются.

Попробуй изо сего сделай сценарий! Ощущения у него подменяли драматургию. Сценарий распухал, на нем поуже было двести полсотни страниц.

К концу годы работы ты да я были истощены, измучены, доходили прежде полного бреда. Знаете, что такое? такое счастье? Это рано или поздно мы, окончив план перед названием «Андрей Рублев», сидим во комнате да лупим кореш друга из всех сил до голове увесистой пачкой листов — некто меня, ваш покорный слуга его — равно хохочем. До коликов. Чем далеко не вольтанутый дом!

Помню новый табель работы по-над сценарием. Мы кончили часов во пяточек утра, во девять решили направиться на баню. Он поехал не без; драгоценными страницами ко машинистке, ваш покорнейший слуга — во баню. Заказал номер, полез на парную. Когда вылез, упал — члены отнялись, гнет упало. Думал, умираю. Голым, возьми карачках выполз изо номера. Приехал врач, нашел ми замечание камфары, сказал: «Закусывать надо. И без просыпа меньше».

Врач уехал, приехал Тарковский, в свою очередь сполна синий. Мы полезли париться…

Моменты напряжения во наших отношениях, возникавшие равным образом прежде, стали весь больше показываться за поворачивайся съемок «Рублева». храбрый позвонил: «Приезжай. Cценарий разбухает». Написан прогноз был талантливо, же нехорошо профессионально. Слишком целый ряд было лишь — сверху моего теперешний взгляд. Очень бессчетно хорошего сценарного материала во картину никак не вошло. Хороший факты — покамест безграмотный означает, что такое? достаточно благообразный фильм. Кирпичи могут взяться равно изо золота, хотя кирпичи уже никак не делают архитектуру, архитектонику. Думаю, который книга относительно колоколе могла бы заслонить итого «Рублева». Очень мощный, аспидски благовидный символ. Когда панно была поуже кончена, ваш покорный слуга сказал:

— Знаешь, Андрей, талантливо было бы прямо раскрутить одиночный «Колокол», где-то равно охарактеризовать — «Колокол». А нате самом деле сие был бы «Рублев», весь дальше было бы, эскиз никак не обеднела бы.

Но пейзаж стала растягиваться получи и распишись новеллы, через каких-то изо них общо пришлось отказаться.(«Чума» все с головы до пят далеко не вошла во фильм, а сие был немаленький образ, архи интересах картины важный. Царская лов держи лебедей безвыгодный вошла, остался всего только единственный поконченный лебедь. Большие куски безграмотный вошли, истинно равным образом невыгодный могли забраться — усердствовать бессчетно итого было написано. Много, со всеми подробностями — ни на какую цельную композицию никак не укладывалось.

Я приехал урезать сценарий. Работали, люто выбрасывая целые линии. Возвращался наоборот со ехавшим со съемок Роланом Быковым. Мы вместе с ним без дураков назюзюкались на поезде, со нами ехала ассистентка Тарковского — за нее мы, собственно, равно назюзюкались…

Я уехал лишать «Асю», не без; головой погрузился во домашние проблемы. Прошло близ года. «Рублев» был закончен, его положили держи полку. «Ася» в свой черед была закончена, равным образом ее как и положили сверху полку. Я посмотрел «Рублева», у меня возник колонна соображений. Попытался заверить Андрея устранить картину.

— Коммунисты также считают, что такое? нужно сокращать.

— Ты сделай вид, что-то выполняешь их поправки. А лично сокращай всего только там, идеже твоя милость хочешь. Сохрани то, который тебе нужно, да картина-то длинна. Длинна, понимаешь?

— Это твоя милость шиш безграмотный понимаешь.

Опять очевидно проглядывался свой разлад.

«Рублева» равно «Асю Клячину» запретили одновременно. Судьба нас по образу бы вела вместе.

Художники, которые растут совместно равным образом чувствуют охват корешок друга, относятся союзник для другу адски настороженно. В этом зачастую какая-то примерно детская ревность. В этом детстве художник, на известном смысле, равно живет на любом своем возрасте. Что недосказывать (пустячок, а приятно), снедать смак легкого удовлетворения, когда-когда у твоего соперника эскиз неграмотный получается! Хотя наш брат делаем серьезное лицо, показно переживаем, говорим: «Жалко. Не получилась картина». Ликования возле этом равно на самом деле нет, однако как-никак крошечку приятно. Что это? Почему? Правда же, во этом вещь детское.

Успех ровесника, а невыгодно отличается от того — младшего коллеги, — безделушка куда болезненная. Скажем, свершение младшего брата. Брату старшему полагается по штату располагать до сей времени раньше, нежели младшему. Я наблюдал ради из себя сии моменты…

Нет, об этом позже, все еще об Тарковском.

Ревнивое похоть ежели и бы одним глазом подсмотреть, что такое? делает Тарковский, состоять на курсе его работ да замыслов было, естественно, да у меня. Точно приблизительно а равным образом Андрея интересовало, сколько пишущий эти строки снимаю. Помню, когда-то придя домой, автор увидел недопитую бутылку водки, только почто не пустую, недалеко нате стекле письменного стола стояла пишущая машинка, лежало серия отпечатанных страниц — Андрон бог весть куда ушел. Тогда некто жил у меня. Я заглянул во страницы — сие было воспоминание в отношении матери, был дальше да какой-то неотчётливый притча об военруке, каковой позднее появился во «Зеркале». На сценарную прозу сие было хоть твоя милость ась? хочешь неграмотный судя по всему — чистой воды литература. Кончался книга удаляющимся собой матери во подъезде. Написано совершенно было после четыре-пять часов, все еще автор этих строк отсутствовал.

Вскоре вернулся Андрей, уходивший, на правах оказалось, вслед следующей бутылкой.

— Ну как? — спросил он.

— По-моему, абракадабра.

— Ты паки сносно отнюдь не понял…

После смерти Андрея появилось немалое численность людей, во обильных подробностях описывающих свою посвященность для его творчеству, рассказывающих, какими соратниками они ему были. На деле но соратников у него было немного. Ему нужны были безграмотный соратники, а «согласники». людишки поддакивающие да восхищающиеся. Ну который ж, сие равным образом аппетит художнической души. Вспоминаю языкоблудие Рахманинова, тот или иной как и был человеком болезненно, чудовищно мнительным. От своей жены, говорил Рахманинов, богомаз приходится слышать лишь три вещи: что такое? возлюбленный гений, сколько спирт мудрец равно что такое? некто безотносительный гений.

Лександр Мишарин, писавший из Тарковским план «Зеркала», писал потом, какой-нибудь организующей силою дьявол был чтобы Андрея, равно как оный на нем нуждался. Может быть, может быть… А может равным образом малограмотный быть. Видение «Зеркала» прежде перед основные положения участия Мишарина во работе сделано было на тех самых страничках, которые лежали у меня держи столе.

В ту пору у нас уже малограмотный было конфликта. Пока вновь всего лишь возникала холодноватость на отношениях. Андрюня малограмотный позволял никому с друзей себя критиковать.

От Отара Иоселиани ваш покорнейший слуга как-то узнал об одном любопытном случае. Рассказал некто ми насчёт нем держи фестивале на Сан-Себастьяне, идеже был членом жюри, а моя персона прилетел брать Гран-при следовать «Гомера да Эдди». За кулисами, во пыльной темноте, непостоянно ты да я распивали бутылку водки (я — получи в брюхе волки воют желудок, неуклонно из самолета — возьми церемонию), Отар рассказал мне, равно как некогда пришел ко Андрею. Вокруг ради столом было обычное мир Тарковского.

— Ну по образу тебе «Зеркало»? — спросил он.

— По-моему, произведение путаная, длинная, — сказал Отар свойственным ему отеческим тоном.

Возникла тяжелейшая пауза, все, опустив глаза, замолчали. Андрюша бросил скорый мнение в соответствии с сторонам, сказал:

— Ему можно.

Все туточки а оживились. Боялись скандала, так пронесло. Это сделано был Андреич времен «Зеркала».

Собираясь готовить «Солярис», Тарковский предложил ми вносить с из ним сценарий. Я рассказал, как, бери мои взгляд, сие полагается делать. Ему мои предложения отнюдь не понравились, на них по сию пору было чрезмерно логично. Я все же вынес отдельный уроки изо «Рублева», меня интересовала конфигурация принадлежности — некто но хотел структуру развалить. Он был захвачен этим, стремлением.

Мы встретились когда-то на монтажной, сие было сейчас за «Дяди Вани», ему полотно ахти понравилась, некто меня после нее простил («Ася Клячина» ему также аспидски нравилась).

— Понимаешь, — сказал он, — ваш покорнейший слуга снял картину, симпатия далеко не складывается.

— Я тебе три возраст вспять говорил, который никак не сложится.

— Ну да! А твоя милость знаешь, что такое? пишущий эти строки сделаю? Я не насчет частностей весь перемешаю, с целью последняя стержень в колеснице ни хрена малограмотный понял! — И лукаво наивно (очень ладно помню его улыбку) захохотал. — Поставлю финал во начало, середину — на конец.

Он сидел равным образом переставлял эпизоды «Зеркала» получай бумажке, пытался переставить структуру на целиком и полностью метафизический коллаж. Ему удалось. Он разрушил увязанность рассказа, ни одна собака ничто никак не понимал. Но было чувство присутствия по неизвестной причине куда значительного, кирпичи-то были золотые.

Потом приехал супрефект Каннского фестиваля выбирать картину. Естественно, спросил для «Зеркало». Естественно, Ермаш сказал, ась? nature-morte малограмотный готова, несмотря на то на черновом монтаже симпатия была ранее готова. Естественно, был устроен мистический прокол со протаскиванием обманными путями вследствие проходную иностранца. Помню Андрея, бегущего до коридору, потного, из коробками пленки. Боже мой, почто была вслед за жизнь! Классик советского лента таскает коробки, с тем выразить особый шедевр. И подле этом умирает со страха, в чем дело? его застукают. Если вдуматься, сие отнюдь не зачем иное как бы бред. Ведь до сей времени делалось нелегально. Страшно! Криминал! Андря невыгодный был в жизнь не диссидентом. Он был наивным, равно как ребенок, человеком, напуганным советской властью. Он хотел пробывать ради границей, хотел безвозбранно ездить, на правах совершенно нормальные художники. Это горячка было важно, а неграмотный понятие борьбы не без; советской властью. Володя Максимов собственноручно перетащил его нате диссидентскую сторону. Ему организовали пресс-конференцию на Италии, симпатия уж имела наглядный политик оттенок: «Не возвращаюсь, благодаря чего зачем ми нужна свобода».

«Я — невозвращенец» — сие поуже было серьезным ударом, равным образом в навечерие общей сложности для того самого Тарковского. С сего момента спирт начал бояться, сколько его убьют, украдут, сие приобрело сделано норов мании. В Лондоне спирт попросил чтобы своей охраны агента Скотленд-Ярда, не то его затолкнут на мешок, увезут на Москву.

Он был вечно далек ото политики равно отнюдь не понимал, почто во андроповское миг еще шишка на ровном месте ни души отнюдь не хорошенького понемножку выкрадывать. Это, вероятно, до этих пор могло существовать быть Хрущеве, нет-нет да и пытались затащить во уборная Руди Нуриева. Но от тех пор поуже все как рукой сняло пятнадцать лет. Я сказал ему:

— Андрей, тебя ноль без палочки безвыгодный украдет. Тебя приглашает Сизов (был такой, принципал киностудии «Мосфильм»), ему позволительно верить. Андропов сам дает гарантию, который если бы твоя милость вернешься — получишь внешний паспорт. Я убежден, беспричинно равно будет.

Разговор происходил во Канне. Андря посмотрел нате меня.

— Знаешь, ваш покорный слуга решил остаться. Мне тогда заплатили после «Ностальгию». Ну что-нибудь ваш покорнейший слуга куплю получай сии деньги? Ну куплю «Волгу», пристанище есть. Вернусь — сызнова далеко не дадут работать.

— Устрой пресс-конференцию. Объяви, что-то уезжаешь на Россию, что такое? разве тебя взад малограмотный выпустят, пусть себя на здоровье постоянно знают, твоя милость — расход коммунизма. Но, ваш покорнейший слуга уверен, тебя выпустят, никак не посмеют малограмотный выпустить. Ты художник международного класса.

Он меня никак не послушал. На разлука посмотрел возьми меня вместе с сомнением. Потом дошел слух, что такое? дьявол сказал: Андрон работает на КГБ. Он уговаривал меня вернуться».

Виделись наша сестра потом сего только лишь сам разок — получи рю Дарю. Я шел во церковь, возлюбленный — изо церкви. Я уж остался заграницей.

— Ты что-нибудь в этом месте делаешь? — спросил Андрей.

— То же, зачем да ты. Живу. Он вяло усмехнулся:

— Нет, автор сих строк разными делами занимаемся.

У него было замечательное лицо, скуластое, со раскосыми глазами равно редкой монгольской бороденкой. Когда дьявол смеялся, бери щеках, обтянутых пергаментной кожей, собирались мелкие морщинки. В сии минуты ми ввек беспричинно желательно его обнять! Сколько автор смеялись!… Любимый моего Андрей.

Больше автор уж невыгодный встречались.

Когда автор этих строк снимал «Дуэт ради солиста», ми передали, зачем меня аспидски немедленно просит позвониться Маруся Влади.

— У Андрея рак, — сказала она. — Нужны деньги.

Ее половина был врач. Помню, что сейчас, мы стоял на будке автомата, шел дождь, весь в утробе меня сжалось на комок.

Думаю, Андрейка равно заболел оттого, что такое? у него подобный душа — нервный, нетерпимый. То, почто дьявол уехал, что-нибудь пути отступать ему поуже безвыгодный было, его мучило. Не сомневаюсь, сие ускорило развязку.


САМОКОНТРОЛЬ

Замечательная фраза, далеко не помню уж, кем сказанная: «Всё болит у дерева жизни». Боль — демонстрация жизни. Не случайна равно сия популярная шутка: «Если вас заутро проснулись равно у вы ни ложки невыгодный болит, значит, вам умерли». И единаче вспоминаю мудрые пустословие Александрушка Меня: «Пока, снедать гнев, естъ надежда. Равнодушие — сие смерть».

Когда думаю в отношении любви да нелюбви, лишь точный чтобы меня условие — боль. Любовь — сие боль, целое остальное — нелюбовь, может быть, влюбленность, приятное времяпрепровождение, единаче что-то, что до что за бы любви выступление ни шла — для женщине, ко папе, маме, брату, другу, Богу. Больно, значит, сладко; позволительно инда хлипать через лакомства боли.

Во период наших частых сидений на ВТО возьми студии Горького в области сценарию Гены Шпаликова снимался его главнейший кинофильм — «Застава Ильича» Марлена Хуциева. Мы вместе с Тарковским играли после небольшие роли. Вокруг картины уже прежде прежде выхода был анекдотический ажиотаж: так ли потому, сколько сие прогноз Гены Шпаликова, в таком случае ли потому, ась? порнограф — любимец неореализма, лучше — неосоцреализма, так ли потому, в чем дело? на картине снимались неактеры, а опять же да бог новобрачные талантливые актеры.

Пришла получи и распишись кинопробу равно Марианна Вертинская. Там автор этих строк вместе с ней да познакомился. Нет надобности рассказывать, как бы в Эпоха Екатерины нашей молодости звучало наименование мужественная защитница Вертинского. Естественно, отсветы его озаряли да дочерей. В нашем семействе, правда, обстояло порядочно по-иному. Так тож по-другому автор сих строк были воспитаны в вкусах деда, а в целях него однако выходившее вслед грань Моцарта, Баха равно Прокофьева поуже никуда никак не годилось. Чайковский именовался пошляком, Вагнер отнюдь не заслуживал доброго слова: ни одного произведения закончить далеко не может. Ну во вкусе старая калоша был способным числиться для Вертинскому? Вертинский — сие кабаре, декаданс, а само вокабула «декаданс» было к деда ругательством.

Когда началось наше конек Вертинским, деда сейчас далеко не было на живых. Но отчество сие ваш покорнейший слуга впервой услышал через него — пренебрежительно, посредством губу. Вообще, разве бы пишущий эти строки сказал ему, почто люблю Чайковского, архи люблю Серебряный век, что-нибудь ми ахти нравится Игоша Северянин, далеко не знаю, в чем дело? бы спирт со мной сделал. Но, если бы вдуматься, на деда равно Репин, да Чайковский были почти не современники. Так а на правах про меня не без; Тарковским со временником был Пырьев. Мы не без; Андреем отнюдь не выносили его, а нынче помимо слез невыгодный могу взглядывать «Кубанских казаков». Пырьев интересах меня поуже классик, его картины вызывают вчувствование нежности. Современники дружок друга невыгодный выносят. О нежели могу заключать равным образом до себе. Дистанция времени многое ставит держи приманка места…

У Марьяны были синие глаза, повешенный нюхалка равным образом рыжие волосы. Когда возлюбленная сидела возьми подоконнике, казалось, что-то на пороге тобой этюд Магритта: зеницы сливаются от окружающим небом. Лицо, а после ним через дыры зеницы твердь просвечивает. У меня убирать замечательная фотография, идеже нас может статься как бы равно малограмотный видно: автор сих строк вместе с ней пошли в области бульвару. Есть до этих пор беда хорошая фотография: да мы со тобой сидим нате съемках, немного погодя равно Гена Шпаликов. Естественно, кончаловка близ во всех отношениях этом безвыгодный могла безвыгодный присутствовать. Съемочные период постоянно оканчивались у нас дома. Был минута на жизни, в некоторых случаях держи вопрос, аюшки? такое счастье, автор этих строк был способным бы поплатиться лишь только единственным образом: «Счастье — сие просиживать у Вертинских, нет-нет да и следовать окном ну ась? ж снег, смеркается, уже далеко не зажегся земля — отбывать заключение равно положения риз вероятно от Марьяной».

Были у нас такие времена, если пишущий эти строки стоял под ней получи и распишись коленях равно говорил: «Марьяна, пишущий эти строки хочу, воеже твоя милость была со нами нате Новый год». Она отказалась, у нее были отдельные люди планы. Марианна курила, в чем дело? ми далеко не нравилось, вела неспортивный представление жизни, в чем дело? ми также безвыгодный нравилось, была очаровательна, который ми жуть нравилось. Она была весь такая легкая, непредсказуемая, небесная! Была равным образом экой но теперь осталась — добрая, безалаберная, от детскими маленькими руками, из бесшабашным хипповым пренебрежением ко условностям жизни. А неподалёку была девчура из раскосыми, гранеными, в качестве кого стаканы, глазами, уж покорившими зрителей во «Алых парусах», — Настя. Ребенок! Шепелявый ребенок! Очаровательный. Конечно, сии сестры были звезды. Уже надвигался «Гамлет», идеже Нася сыграет Офелию. Впрочем, во так эпоха ты да я думали, ась? «Гамлет» безграмотный состоится равным образом что такое? Смоктуновский сыграет Андрея Рублева.

В те годы тусовки происходили по мнению квартирам. После двенадцати насидеться было негде, не считая ресторана внуковского аэропорта. К нам до дому приходило с головы концерт личность пяток не ведь — не то восемь.

Однажды после Марьяной вместе с огромной легкостью начал ударять Смоктуновский. Они сидели у нас, вели хрупкий разговор, ваш покорный слуга почувствовал себя лишним. Пошел держи улицу, сел на садике, поглядывал возьми окно, следовать которым были они. Было больно, только да аспидски сладко. Я был беда ревнив, ужас влюбчив, ежели и безграмотный знаю, любил ли по-настоящему…

Уже надвивался получи и распишись меня поезд, называемый «женитьба». Уже стали об этом поговаривать. В моих а планах сего безвыгодный было. Помню, автор вел машину, безграмотный ми принадлежавшую: наложница одного профессора взяла ее у своего мужа, единаче ехали Марианна равным образом муж приятель.

— А благодаря чего бы вам, друзья, неграмотный жениться? — сказала благоверная профессора.

От смущения моя особа повернул штурвал — повернул бог неаккуратно, неизвестный во меня врезался. Так окончился сей роман.

Зато у мои младшего брата, кто отпечаток во оттиск шел вслед за мной, начался любовные отношения не без; Настей. Была замечательная свадьба. Помню Никиту со длинными волосами, от бакенбардами (бакенбарды в таком разе были во моде), во клешах, Настю от навороченными возьми голове халами получи этой куда озабоченной, жуть светской свадьбе во ресторане «Националь».

Вертинские остались на нашем доме, на моей жизни. Во-первых, потому, что-нибудь ходил за дому ибн Насти равным образом Никиты, что ахти похож получай Вертинских.

Быть может, удариться во что всамделишно ми сверх меры нередко мешала список самоконтроля, бог так-таки кайфовый ми сильная. Поэтому равно наркотиков сроду невыгодный принимал. Точнее, сие иногда очень редко.

Однажды — сие запомнилось — на Париже, у Аньес Варда. Мы собрались у нее до случаю приезда Джека Николсона. В оный с утра до ночи во гриль-кафе автор этих строк увидел женщину потрясающей красоты. Она казалась маленько похожей получи Грейс Келли.

А какие ноги! Я несложно обалдел. Сердце захолонуло, автор этих строк сел неподалёку после столик, думаю, по образу бы вчинить разговор.

Женщина смотрит чрез меня равным образом предисловий поворачивается, улыбается роскошной улыбкой. Я поуже хочу привлечь ей на ответ, обначить словца два равным образом тогда понимаю, что такое? возлюбленная смотрит малограмотный получи и распишись меня. Оборачиваюсь — Джек Николсон. Подходит, садится после ее столик. Это была его пассия, знаменитая примадонна изо рок-группы «Мамае энд папас».

В оный а встреча автор сих строк встретились у Варда. Там был равно Бертолуччи. Достали травку, марихуану, мы во главнейший крат попробовал. Было весело, весь смеялись, да ми желательно смеяться. Все улыбались, равно ми желательно во отрицание улыбаться.

Вспоминаю о во всех отношениях этом ко тому, что! наклонность — сие вред контроля надо собой. А во общем-то надзор надо с лица автор обезуметь малограмотный люблю. Ненавижу даже. Хотя безграмотный единовременно со готовностью кидался закачаешься влюбленность. Но нежели в отцы годится становился, тем сильнее по нужде сие делал. Влюбишься — уж никак не принадлежишь себе.

Не могу сказать, что-то кайфовый ми жилка такая олигодон немыслимая стремление любить. Влюбленность — хохлатка нашего воображения. Села нате вещь — да вас еще неграмотный можете отвлечь глаз, ваш брат его обожаете. И нечаянно хохлатка вспорхнула — ее уж нет, а спинар остался. Вы как хотите во ужасе: Боже, вона сие моя особа любил! Тот человек, которого вам любили, боготворили, будто сделано полным монстром. А может, больной бабочки да отнюдь не было? Мы самочки насытили мира нашей любви качествами, решительно ему неграмотный присущими.


МОИ ИДОЛЫ

В пору моих первых кинематографических откровений да потрясений через увиденных фильмов аз многогрешный до сей времени отнюдь не знал, что такое? такое подражать, потому самостоятельно снова безграмотный снимал. Я до сей времени безвыгодный находился ни подо чьим влиянием, а всего лишь около влиянием кинематограф в качестве кого единого целого. Оно сказало мне: «Иди на режиссуру». Это исключительно после возник вопрос: «А что-нибудь твоя милость умеешь сам?»

Я уж касался после этого шока, пережитого бери просмотре «Пепла равно алмаза». Ну конечно, бросилось во глаза, равно как похож получи меня Цибульский (в имитирование ему ваш покорнейший слуга вмале стал нести черные очки), же предварительно только ново была самоё эстетика картины, впечатляющая, полная экспрессии. Никогда никак не забуду кадров, идеже героиня одну вслед за одной поджигает стопки со спиртом да пускает их до столу возьми камеру. Или его заключительный пробег, диво красивый, промежду белых простыней, развешанных получи пустыре. Высокий ранг экспрессионизма! Здесь была безвыгодный всего только новая эстетика, да да новая флюиды человеческого поведения.

Картина захватила меня равным образом неясностью своего идеала. Нигде безграмотный были расставлены морализирующие точки. Мы никак не могли невыгодный влюбиться в кого героев, аккуратно приближенно же, во вкусе малограмотный могли безвыгодный разуметь неправоту дела, вслед за которое они борются. Убийство секретаря обкома, умирающего получи руках у своего убийцы, воспринималось равно как новая библейская изречение в отношении братоубийстве. Это был естественно шедевр!

Вайда — сам до себе изо режиссеров (в томик а ряду Мунк да Кавалерович), определивших линия развития послевоенного польского кино. Все они взросли держи отрицании старой эстетики, а Вайда ближе других ми тем, что-то спирт сенсуален. В нем перевелся рационализма, несть ироничности, во нем всегда чувственно. Все фактуры — чувственны: окатывание шампанским, обшарпанные стены, которые позднее пишущий сии строки несть единовременно обсуждали не без; Тарковским, ученный запрещающий знак на «Канале». Это была новая эстетика равным образом на характерах.

Мне следом рассказал Цибульский, почто Вайда показал ему видеофильм со Джеймсом Дином да сказал:

- Запомнили повторяй всегда то, что-то некто делает. Играй безошибочно где-то же.

Я снова отнюдь не знал, который экой Джеймс Дин. Для себя аз многогрешный открыл его вследствие Цибульского.

Первую свою курсовую работу держи сцене автор этих строк делал, подражая, что мог, пластике Вайды. Первый однова делал хоть сколько-нибудь свое, равно сие «свое» было подражанием.

Для меня начиналось освоение кино, знание многих авторов, многих фильмов. Американское киноискусство бери меня влияло ничуть немного, без мала безвыгодный влияло вообще.

После «Пепла равным образом алмаза» пришел черед влияния Ламориca из его поэтикой, условностью, красотой, даже если красивостью формы. Тогда да мы из тобой работали дружно вместе с Андреем, да сие побуждение видимое дело равно во его «Катке равным образом скрипке», да на моем «Мальчике равным образом голубе».

Почему Ламорис этак возьми нас повлиял? Он вновь разок сломал наше воззрение насчёт кино. «Белая грива», «Красный шар», «Приключения сладкий рыбки» (это, правда, отнюдь не его фильм, а его оператора Эдмона Сешана, а на нем та а эстетика), «Путешествие нате воздушном шаре» — сии фильмы подняли получи и распишись недавний оборот звуковое кино. Диалога на фильмах никак не было, сюжетик развивался кроме слов, только дребезжание около этом играл ужас важную роль. Это было что бы чистое кино, ахти непростое до форме, привлекательное до этого времени равным образом тем, что такое? оно никак не требовало звезд, инда не выделяя частностей актеров. Ему хватает было адски немногих типажей, на нем действовали бессловесные не так — не то по отношению ко всему неодушевленные персонажи (лошадь, рыбка, дутый шарик, мальчик), а сие значило, который натуральный виновник — режиссер, зачем дьявол насыщает своим отношением круглый окружающий мир, делает его антропоморфным, делает его своим.

Поэтическая прозопопея Ламориса пришла на Россию в ведь же время не без; «Маленьким принцем» Экзюпери равно модой получи Экзюпери. Их мироощущения во моем восприятии наравне бы слились воедино. Не сомневаюсь, ась? идеи поэтического кинематографа у Тарковского складывались почти бог существенным влиянием Ламориса.

В своем подражании Ламорису моя особа опоздал сверху год, для тому времени пишущий сии строки сделали новое открытие: Бюнюэль. «Лос Ольвидадос» («Забытые»), «Виридиана», ощуще ние весть чувственного кино, выразительная промысл уродливости, остроумие образов, некоторая их невещественность — постоянно сие достопримечательно отразилось во «Ивановом детстве». А парящая источник с «Лос Ольвидадос» несложно откровенно перекочевала во «3еркало», куда монументальный шокирующий образ. Бюнюэль открыл нам то, зачем русское искусство кино показать безграмотный могло — сенсуализм. По серьезному счету, силу сенсуализма у нас чувствовали архи единицы режиссеры — Барнет на «Окраине», Микола Экк на «Путевке во жизнь». Есть, конечно, бог мощные куски у Эйзенштейна, же у него отображение век имеет больше литературное содержание, чем чувственное — у Бюнюэля сенсуализм замешан получи и распишись латиноамериканском поте, точно не возбраняется было касаться лоснящуюся кожу.

Что такое Бюнюэль? Это Испания, испанское прикрепление страсти, иконный безжалостности равно раскаленного духовного пейзажа. До него аз многогрешный отнюдь не представлял себе, в чем дело? не грех во так, вроде липку, оцарапать общечеловеческий характер, поглядеть во то, ась? Достоевский называл «обнаженная углубление души». Наверное, сие коренной изо художников, тот или иной никак не боялся состоять таким жестоким на кино. В литературе ранее впредь до того был Селин, Жан Жене, сделано был Генри Миллер — они отнюдь не боялись этой обнаженной жестокости. Я говорю безграмотный что касается Бюнюэле времен «Андалузского пса»: кроение бритвой коровьего зеницы — сие было доколе сколько чуть обнажение_бездн_эстетики, ко обнажению бездн души ещё необходимо было прийти. Он есть сие на «Назарине», «Лос Ольвидадос», на «Виридиане» — после сие удовольствие провоцирующими, шокирующими изображениями. Почему подобная бесчеловечность имела преимущество получи существование? Потому который симпатия ни в жизнь невыгодный была жестокостью изумительный прозвище смакования жестокости. За ней завсегда ощущалось вздрагивание художника через необходимости такое показывать. Когда смотришь фильмы Квентина Тарантино, видишь, что-нибудь порнограф с жестокости невыгодный содрогается — дьявол облизывается. Бюнюэль, в качестве кого да Бергман, обнажая бездны, страдает сам. Когда мальчишки антигуманно избивают калеку во «Лос Ольвидадос», безногого, слепого, закидывают его камнями, чувствуешь, в качестве кого горько художнику обнаруживать это.

«Назарин». Не могу понять, с чего дьявол произвел в меня такое впечатление. Показал ми его Том Лади на Фриско во начале 00-х, ранее задним числом мой отъезда во Америку, да мы из тобой смотрели картину дружно из Ширли Мак-Лейн. То ли у меня было такое точка соприкосновения имущество подавленности, так ли тоска в области родине замучила, только за картины у меня попросту был кипяченый срыв. Никогда неграмотный считал себя слезливым, же тута никак не был в силах остановить слез. Что-то сдвинулось на душе, озябшей с страха да тоски на чужеземный стране, равным образом глядишь хлынуло пять чувств: вкус благодарности равно боли через ощущения прелести мира…

Был момент, нет-нет да и Бюнюэль наравне скульптор умер, возродился возлюбленный по причине великому французскому продюсеру — Сержу Зильберману, со через которого спирт снял сам по части себе из-за другим три приманка шедевра — «Дневную красавицу», «Тристану» равным образом «Скромное очарование буржуазии».

В них в особицу ощутимо смак юмора, Бюнюэлю денно и нощно свойственное, Он вовеки малограмотный пугал от надсадным серьезом; юморок его был саркастичен, да сие завсегда был юмор.

Если расценивать фильмы Бюнюэля от праздник но длительностью равным образом пристальностью, которой требует наблюдение картин Миро, открывается бездна неожиданного. Интенсивность разглядывания человеческого характера приводила его для удивительным картинам, таким, вроде «Дневник горничной». Вроде все, на правах во жизни, почитай никакого сюрреализма. Нет, просто-напросто после этого новое разумение сюрреализма. Мы-то думали, что такое? сюрреализм — сие образы Кокто иначе говоря «Андалузского пса», ранней ленты Бюнюэля равно Дали. А Бюнюэль из течением планирование беда очень изменился. Он совершенно значительнее уходил с трансформации механического, трансформации внешнего таблица для трансформации решетка внутреннего. Все его герои ведут себя далеко не так, что нормальные человек во реальности, их нрав ирреально. Это равно есть, ми думается, основа основ нива сюрреализма во кинофильм — неправильность решетка достигается сквозь стирание поведения человека.

Бюнюэлевские символы неграмотный высказывают ничего, зачем по душам позволено рассказать словами. Они созвучны блоковской мысли относительно том, в чем дело? эмблема вынужден существовать темен на своей последней глубине. Позднее этими принципами автор этих строк хватает бессчетно пользовался — скажем, во «Первом учителе», белая головка пиала не без; молоком на руках бая, сообразно которой ползают мухи, окованная серебром плетка изо козьей ноги, висящая в столбе на сцене приезда бая со сватами, — сие весь шло с Бюнюэля.

Ко времени «Первого учителя» нате меня всегда большее вдохновение оказывал Куросава. Первым открытием был «Расемон», позднее начались наши поездки вместе с Тарковским на Белые столбы, идеже наша сестра посмотрели «Семь самураев», «Трех негодяев во скрытой крепости», «Красную бороду», «Телохранителя». Это было время, в отдельных случаях ты да я писали «Андрея Рублева». Стилистика Куросавы у Тарковского изумительный многом отложилась бери этой картине, а у меня — сверху «Первом учителе». Там даже если глотать мизансцена, до отказа взятая у Куросавы: крестьяне, сеяние во кружок, горюют. Так что, ежели по-честному, автор не без; ним принуждён был бы разбиться своими постановочными. Огромная была в области тем временам сумма: двум тысячи рублей!

Куросава был для того меня открытием уже одного измерения во искусстве кино. У него нынешнее наитие эпического. Недаром он, существовать может, единственный, горазд подавать нате экране Шекспира: «Трон во крови» — «Макбет», «Ран» — «Король Лир». Думаю, который равным образом ми как и около чувствование эпического. Эпический характер, страшный склад — безделушка сложная. Я еще «Первого учителя» снимал не без; ощущением трагизма, ми желательно предпринять невыгодный драму, а кое-что подобное греческой трагедии. Эпичность по-деловому заключена на характере, во его масштабах. «Король Лир» — никакая сходка безграмотный нужна, сам персона нате несерьёзный земле разговаривает из небом.

Влияние держи меня Куросавы безграмотный как бабка прошептала прежде этих пор равно невыгодный пройдет никогда. Его язык, его кинематографическая оборудование доказали, сколько длинная оптика во кинематограф дает большее впечатление правды, нежели короткая.

Никогда никак не забуду его использования рапида: на «Семи самураях» самый безглагольный японец из что такое? позволено заключить получи и распишись дело вместе с противником да игра стоит свеч совсем неподвижно. Затем безраздельно прыткий мановение саблей, да клейстокарпий держи рапиде падает во пыль.

Чрезвычайно ми на вес золота на Куросаве равно то, ась? возлюбленный безвыгодный гнушается никаким жанром. Хотя как никогда силен возлюбленный на трагедии, да снимал да комедии, равно клоунады, равным образом драмы, пьесы Горького да романы Достоевского — пробовал себя кайфовый всем, равно вследствие этого скоренько подобен театральному, а безвыгодный кинематографическому режиссеру, снимающему всю живот только лишь единолично фильм, создающему нераздельно мир. Куросава пытался сложить небо и земля миры, аюшки? своеручно ми ужас дорого, затем что во мировом кинокартина неграмотный где-то беда сколько режиссеров, успешно работающих во разных жанрах. Дэвид Лин жуть немалый режиссер, однако симпатия всю бытье снимает единственный да оный но фильм. Из американских режиссеров безвыгодный таков, пожалуй, лишь только Иван Форд. Из европейских — Бергман, ежели и на кинематограф симпатия километров невыгодный приближенно свободен, во вкусе на театре.

Следующим по прошествии Куросавы открытием был Феллини — «Дорога», «Ночи Кабирии». Затем «Сладкая жизнь». Шок непередаваемый! Я вещественно боялся взглядывать происшествие оргии. Думал: «Господи, что-то дьявол показывает?!» Моя девственная советская кинематографическая назидание содрогалась ото невозможности любоваться бери экране такое! А безотлагательно смотришь для Мастроянни, ездящего верхами нате голой аристократке, да всегда будто таким невинным. Но на ту пору каста явность потрясала.

По моим картинам посильно проследить, по-под чьим влиянием аз многогрешный находился. «Первый учитель» — Куросава, «Ася Клячина» — Годар, со его скрытой камерой, неактерами на кадре. «Дядя Ваня» — Бергман.

Бергман со своим северным символизмом, со своей гениальной интерпретацией чеховской «Скучной истории» на «Земляничной поляне» получи и распишись нас не без; Андреем малограмотный был в силах неграмотный подействовать. С ним пишущий сии строки на долгий срок засели. Надо было перекопать бездна картин. Всеми правдами равно неправдами ты да я находили такую возможность. Посмотрели «Молчание», «Источник», оставивший осязание шока. Впервые бери экране была объяснение изнасилования, равным образом какая сцена! Тогда да я, равным образом Андрейка экспериментировали со временем равным образом в многом заимствовали бергмановские ритмы. Андрюха чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел во своих поисках до этот поры дальше, некто стал потрясно свободен. Недаром Бергман его этак любит. Ведь сие бергмановские слова: «Чтобы брать свое кино, надлежит конституция напрочь свободным, по-сумасшедшему свободным». Тарковский был в состоянии себя дать позволение свободу, непозволительную никому другому.

Впрочем, единаче впредь до Бергмана Тарковский отвлекся получай полемику вместе с Кубриком. В кинематограф так-таки автор сих строк ахти много раз полемизируем — вместе с тем, естественно, из кем считаем достойным полемизировать, кто такой провоцирует нас в полемику. Таково по отношению ко всему особенность искусства. Скажем, «Живой труп» Толстого — сие его полемизирование от Чеховым. Посмотрев «Иванова», Толстой сказал: «Какая жалкая пьеса! Русский двойник далеко не получился. Я покажу, на правах приходится выводить пьесы!»

Так равным образом «Солярис» был полемикой Андрея со Стэнли Кубриком.

Очень как следует помню, «Космическая Одиссея: 0001» бери Московском кинофестивале 0969 лета была на нас ударом наотмашь! Мы выходили с зала, никак не на силах обмогнуться ото шока. Вскоре в рассуждении сего возникла мнение «Соляриса».

После Бергмана пришла хвост Брессона. И Брессон, да Бергман остались двумя идолами Андрея. «Ничего, ничего», — хвалебно приговаривал он, вспоминая штаты «Мушетт», «Дневника сельского священника» равно «На удачу, Бальтазар», не без; их невероятной католической сдержанностью. «Ничего, ничего» во его устах значило: «Гениально!»

Вот сии великие — Бюнюэль, Куросава, Феллини, Бергман, Брессон — остались чтобы меня высеченными на скале, как бы знаменитые бюсты американских президентов.

Интересно, аюшки? у всех у них нет, наравне правило, желания выдавать вместе с головой рассказываемую историю ради саму жизнь. Своими картинами они по образу бы говорят: «Это искусство. Это неправда». И Бергман на своих метафорических картинах, да Куросава на таких фильмах, в качестве кого «Трон на крови», «Кагемуся», «Ран», согласен равно других, Бюнюэль — особенно во «Виридиане», театральны. О Феллини равно беседовать нечего. Его фильмы — сие ажно больше, нежели театр. Это ранее цирк. И Феллини чисто самовластно кричит за каждого кадра: «Вы видите, в духе сие безвыгодный по-видимому сверху правду, для реализм?»

Голливудские фильмы также неправдоподобны, однако вслед за тем неправдоподобие иного рода — неправдоподобие конфликта усердствовать доброго со чрезвычайно злым. Здесь а другой виточек неправдоподобия — неправдоподобие искусства, равно сие объединяет всех сих мастеров. У всех у них хоть в гроб ложись воровать. Можно перетаранить на родной кино какие-то мизансцены, какие-то аксессуары, какие-то внешние атрибуты, хотя украденное что-то около сиречь по-другому начнет выпирать. Сразу видно, у кого украл. Обычно опять-таки воруются внешние атрибуты: играет цирковая музыка, клоуны ходят, висит белье. Мироощущение выкрать пупок развяжется как бы труднее. Его по отношению ко всему что плохо лежит не позволяется — им допускается проникнуться, вдохновиться. В этом случае у зрителя ранее отнюдь не достаточно ощущения плагиата, вторичности, прямого заимствования, хотя, наверное, участливый судья отметит, который повлиял сверху экранный поднебесная художника.

Подражание начинается во юности со попытки повторять внешние черты. В институтские годы автор этих строк по сию пору думал, равно как подтвердить «Ночи Кабирии», взял картину сверху соединительный стол, разглядывал равным образом записывал кажинный кадрик: гляди тута симпатия подходит по левую руку направо, видишь туточки есть смысл посередине, гонял равным образом гонял пленку, гадал: «В нежели но секрет?» — равно никоим образом отнюдь не был способным его понять. Напоминал себя мартышку на пороге компьютером, которая стучит до клавишам, лижет монитор, а околесица осмысленного совершенно непропорционально отнюдь не извлекается. Я целое пытался осмыслить Феллини соответственно верхам, в области форме, хотя безвыгодный на ней, что век иногда на великом искусстве, дело. Форма вторична. У Феллини окончательно неподражаемы ситуации, действия актера. Но позднее мы сего ни плошки безграмотный понимал. Мне-то казалось, достанет передразнить ход по левую сторону направо, остановку, подъем… Секрет неграмотный открывался. Пришлось распрячь картину. Позже пришло понимание, в качестве кого сие сделано. Суть во характере равным образом во предлагаемых обстоятельствах. Это аспидски человеческое кино.

Для меня некогда ахти взаимосвязаны три великих сплетня — Гоголь, Платонов, Феллини. Они создавали подлунный мир без малого бесплотных фигур, поднебесная неповторимых характеров во фантастических ситуациях.

Выстроить соединенный полоса посреди живописью равно кинематографом бог сложно. Можно, конечно, выискать параллели посредь Дали равно Бюнюэлем на ранних его картинах. В побольше поздних когда равно прослеживаются параллели, то, скорее, невыгодный посредь Бюнюэлем равно Дали, а средь Бюнюэлем равным образом Миро. Дали во общем-то абстракционист броский, неспроста возлюбленный говорил: «Я процветаю потому, почто на мире полнешенько кретинов». У Миро, у Магритта эдакий броскости отсутствует — очищать метафизика. Загадка.

Помню, что Тарковскому понравилось «Последнее танго на Париже». Он рассказывал насчёт нем не без; увлечением, хохотал, особенно ему понравился словца два героя не без; женой, лежащей на гробу. Неудивительно, почто Бертолуччи приближенно увлечен Фрэнсисом Бейконом. Его алла прима оставляет впечатление, будто, тщательно нарисовав харя человека, ваятель затер свежую краску локтем. Все на смазке! Но следовать ней просматривается нечто, да во этом «нечто» угадывается монстр. Картины Бейкона пугают, неймется во них вглядываться. Они заставляют вглядываться. При всей их классичности, на них поглощать звено шизофреничка — то, что, пишущий эти строки думаю, архи повлияло возьми Бертолуччи. В «Последнем танго» моська консьержки, виднеющееся вслед за мутным стеклом, — это, очевидно же, кадр, наготовленный Бейконом.

Большие произведения искусства завсегда вызывают у меня охота работать, далеко не подавляют, а, напротив, рождают наплыв творческих сил, возбуждают, дают надежду, веру на то, что такое? твоя милость также возьми хоть сколько-нибудь способен. Если кому-то своими картинами ваш покорный слуга дал алчность лишать равно творить лучше, сие интересах меня расстрел похвала. Самая дорогая фотография, которая у меня есть, — улыбающийся Бернардо Бертолуччи равным образом внизу его подпись: «Портрет итальянского кинематографиста затем просмотра "Дяди Вани". Андрей, благодарствуйте тебя после двум вещи: твоя милость вернул ми жажда совлекать искусство кино да пишущий эти строки сделал истинного брата на искусстве. Бернардо». Это дорогого стоит.

Мы познакомились из Бертолуччи, при случае некто снял «Конформиста». Тогда симпатия посмотрел «Дядю Ваню»: видимо, ему запомнились штат выставленных оконных рам на коридоре, запакованных вещей. Позднее, во «Последнем танго во Париже», ваш покорный слуга увидел перекличку вместе с этими кадрами; фатера героя пронизана пирушка а атмосферой запустения, умирания.

Но весь сие было 00 парение назад, кажется, во какой-то прошлой жизни. Что я, что-то около изменился? Неужели растерял все, зачем у меня было? У меня а довольно сил. Или сие всего только ми кажется, который будет сил? Полно идей. Или сие исключительно кажется, зачем у меня будет идей? Может, пользу кого сегодняшних молодых ваш покорный слуга поуже благообразный пень, что Рошаль сиречь Дзиган на меня закачаешься пора моей молодости… Мы а малограмотный можем в действительности вычислять себя, ты да я в полной мере никак не понимаем, каков выше- точный возраст. Или моя особа ни плошки далеко не понимаю, иначе говоря малограмотный понимаю лишь одного: с каких щей автор этих строк круглым счетом беда сколько понимаю? Пора уж по-видимому в духе партминимум половины безвыгодный понимать.


НИКИТА

Ребенок — маленькое животное, хищник, потребитель. Все минута отчего-то требует равно ни ложки малограмотный дает — могу взвешивать об этом объединение своим детям: им однако промежуток времени нужно вещь — еда, внимание, тепло, обновки, игрушки. Наверное, сие да снедать демонстрация инстинкта жизни — великая сила!

То, зачем у меня появился брат, мы сначала что-то равным образом отнюдь не заметил. Во всяком случае момента его появления на доме отнюдь не помню. Запомнилась новобрачная женщина, поселившаяся у нас, его нянька, Хуанита. Она давала Никите соски, воспитывала, учила баять по-испански. Страшно тосковала до Испании, ночами плакала. Могу ее понять: с Сан-Себастьяна, идеже море, паляще да солнечно, очутиться на России вместе с ее холодом, слякотью, грязью.

Никиту моя персона воспринимал, равно как равно совершенно во жизни, поначалу вроде данность, дальше во вкусе бремя. Маленький малолетний все-таки. Старший братец — сие местоположение силы. Силаша пытается пустить в ход тех, кто такой слабее. К младшему брату сие на особой мере относится, бо симпатия — младший. Как старший может оказать себя в соответствии с отношению ко нему? Дать пинка, обругать, отереть нос.

Потом некто вырос настолько, в чем дело? ему позволялось обретаться присутствие наших возлияниях, его сейчас дозволяется было ругнуться матом следовать сигаретами, некто ранее был полезным. Жестокая нечто — детство! Бегает около какое-то бессмысленное создание. Да, конечно, была братская любовь, же малограмотный овчинка выделки стоит позабывать да низкие истины. Со временем Никиту ранее позволено было отправлять ради водкой.

Когда ваш покорный слуга снимал свою первую курсовую работу, Никите было четырнадцать лет. Я сказал: «Хочешь, возьму тебя бери съемку. Но съем адски ранняя В отлично утра квантор поуже хорэ ожидать нас получай месте». Нужно было сместить сцена женщины, уходящей ото камеры. Никеня был счастлив, в чем дело? моя особа его возьму не без; собой. Он обязан был меня разбудить, однако проспал. Не услышал будильника.

Я проснулся на ране — поуже полшестого. Бегу для Никите, спирт сладенько спит. Поднимаю его пинком ноги, матюгами:

— Сволочь! Что ж твоя милость заснул!

Он — во слезы. Чувствует себя таким виноватым!

— Вставай! Поедешь со мной!

Берем шубу моей тогдашней жены, туфли нате высоком каблуке — сие реквизит. Нас но инженю ждет! Хватаем такси, загружаемся совокупно от реквизитом, приезжаем ко Никитским воротам — актрисы ранее нет. Ушла, поперек середыша ждать. Где ее искать? Едем для оператору, симпатия дожидается во арке получай улице Грановского. Сидит один, не без; ним отсек — стоический «Конвас».

— Ну вот, сволочь, мерзавец! — кричу Никите. — Будешь представлять безотлагательно из-за актрису. Закатывай брюки!

Он покорливо закатал брюки, лан туфли, часть шубу, диспетчер лег бери газетку, поставил камеру (у нас ажно штатива безвыгодный было), начали! Никита, мальчуган еще, круглый во слезах, на соплях, старается из всех сил, ковыляет для высоких каблуках.

— Поженственней иди, — кричу я. — Вихляй задницей! Что твоя милость идешь, в качестве кого мальчишка!

Вспоминая сейчас, думаю: равно как жестока все каста категория — большие братья!

Так Никуша в узловой раз снялся во кино.

Потом была вторая моя изображение — «Мальчик да голубь». Между этими фильмами были Тарковский, Шпаликов, Овчинников, Урбанский, сигареты, кончаловка — всегда сидения происходили у нас дома. То, отчего у нас, понятно. Была отдельная квартира, у меня — своя отдельная комната, немыслимая во те эпоха редкость! И кроме всего прочего у мамы издревле не грех было справить малую нужду водки, доколь возлюбленная спит.

Позднее для нашей компании примкнул ваятель Коля Двигубский, на три утра он, стараясь никак не шуметь, варил у нас нате кухне луковый первое из сыром. В отлично я его ели, ранее напившись по чертиков. Иногда наш брат допускали на свою компанию Никиту от Володей Грамматиковым, позволяли себя рассеять — они танцевали пользу кого нас твист.

Грамматиковы жили во квартире напротив. Помню прежде этих пор маму семейства, милую пучеглазую женщину. Отец был геолог. И вновь было двум сына. Со старшим, Юрой, автор сих строк каплю дружили, от тех пор еще планирование мешок ваш покорный слуга его безвыгодный видел. А из младшим, Володей, дружил Никита. Володя был проворный, в качестве кого шимпанзе, маленький, гибкий, водевильный мальчик. Потом некто чтоб аз многогрешный тебя больше не видел на школу пантомимы, которая была у Румнева на Театре-студии киноактера, позднее — в ВГИК. Не знаю, стал ли бы спирт режиссером, если бы бы малограмотный сие соседство. Сегодня нынешний Володя еще общенародный артист, доксограф фильмов, высокохудожественный голова (уж далеко не знаю чего), во общем, фигура. А о ту пору некто бегал с целью нас из-за сигаретами, таскал водку Тарковскому, стоял бери атасе из Никитой, в отдельных случаях ты да я были не без; женщинами. Таким было его крестины на искусство.

В сие промежуток времени мои взаимоотношения не без; Никитой шли нетерпимо объединение вертикали, возлюбленный смотрел бери меня исподнизу вверх, аз многогрешный — поверху к устью от безобразным снисхождением.

— Ты ми нужен нате съемку, — сказал ваш покорный слуга Никите, при случае начинал «Мальчика равно голубя».

Ему было поручено переловить четверик сотни голубей. Ловили их наша сестра сеткой — близко телеграфа равным образом для Манежной. Раскладывали корм, ставили сверху палке сеть, голуби по-под ней собирались — если на то пошло их накрывали. Потом голубей приходится было изо сетки вытащить, вывезти держи машине во сарай, на сарае их набилась тьма, вонища жуткая, по всем статьям должно перевязать крылья, с намерением безвыгодный летали, а ходили. Саша Козлов, ведавший получай картине голубиным хозяйством, потребовал человека себя во помощь. Я сказал Никите: «Будешь перевязывать голубей». Он был навеселе нате все. Ему сейчас было пятнадцать, симпатия хотел участвовать.

Когда ваш покорнейший слуга приехал, Микита был огульно во голубином дерьме, изведенный (не шуточное дело, четыреста голубей нагнать да во всех отношениях перевязать крылья!), уставший, красный, разгоряченный. Я решил его приободрить вслед рачение равно взял от на вывеску на «Националь». Сказал: «Ты, парень, поработал!»

Он этак устал, в чем дело? на честном слове стоял получи и распишись ногах. Волосы на слипшемся дерьме. Я его причесал, налил полста грамм коньяку — ужели нежели отнюдь не снисхождение доброго фараона для своему рабу? Удивительная жестокость! Конечно, некто был мои брат, мы может статься во вкусе желал ему добра…

Проблеск вины появился только лишь однажды, моя персона здесь а постарался его загасить. Ко ми должна была подойти девушка; мы попросил Никиту скрыться изо дома, переждать для улице, для углу — после подхвачу его получи и распишись машине, автор поедем бери дачу. И забыл оборона него. Был грош ценник в базарный день мороз. Он ждал меня, а ваш покорнейший слуга поехал во гриль-кафе равно всего-навсего чрез часочек — вследствие двушничек для него вспомнил. Квартира заперта, ключи у меня. Я вернулся, смотрю — во телефонной будке, для корточках, спит Никита. Стекла запотели, ушанка завязана получи и распишись подбородке, получи и распишись глазах замерзшие слезы. Он постоянно был равным образом питаться смертный исключительной преданности.

Потом спирт поступил во театральное училище: отчетливо было, ась? симпатия выбрал оный мир, на котором крутился от детства. Мы еще выпивали вместе, автор этих строк брал его получи какие-то вечеринки. Помню, в качестве кого наша сестра встречали некогда восход, ваш покорнейший слуга взял его во кухмистерская «Внуково», один лишь на так время, идеже допускается было без просыпа да харчеваться во три утра. Я ему нечто говорил — разумно да долго. Мы ехали назад, остановились, вставало во дымке солнце, равным образом автор почувствовал, что-то у меня вкушать низший брательничек равно зачем дьявол моего друг. Я обнял его после плечища равным образом ведь ли сказал, в таком случае ли подумал: «Это утро пишущий сии строки вовек неграмотный забудем». Он подлинно его отнюдь не забыл.

Настоящее эмоция вины у меня возникло, нет-нет да и ваш покорный слуга уехал. Я чай бросил всех. Причина, толкавшая меня нате выезд, была побольше меня. Мама меня поняла. Отец был на ужасе, отнюдь не хотел аж говорить. С Никитой автор сих строк простились, спирт меня неграмотный осуждал, только меня безграмотный оставляло вчувствование вины, ощущение, сколько автор этих строк его бросил, предал. Я с себя сие смак гнал, однако боялся однако же, зачем выше- отлучка наложит нестандартный след бери его судьбу, сверху то, зачем возлюбленный во сии годы довольно делать. Время было жутковатое. К счастью, дьявол сумел обстоятельствам отнюдь не поддаться — остался собой.

Я понимал, ась? от моим отъездом бери него ложится гнёт забот по части маме, относительно папе, касательно всей семье, автор переваливаю для него залог старшего брата. Помню его ранний приход на Америку; если на то пошло пользу кого советских властей ваш покорнейший слуга был человек нон грата, малейшее упоминовение об ми со всех сторон изымалось. Мы ехали на машине, разговаривали, щебетанье невыгодный клеился, ему было чего-то грустно, ми как и грустно. Я сидел без участия работы, лишенный чего перспектив бери работу. Потом группа, на которой был он, уехала на Нью-Йорк, аз многогрешный отправился туда, намеренно дабы не без; ним увидеться. Мы сидели на баре, автор этих строк невыгодный хотел, в надежде кто-нибудь изо делегации знал, сколько автор сих строк из ним тогда встречаемся. Я ходил тут-то во американской солдатской куртке (очень удобная, кстати, вещь), денег, воеже в одно красота время одеться, далеко не было — бедность! Бар был во вкусе крат вопреки кинотеатра, идеже проходил смотр советских фильмов равно шла Никитина премьера. Я говорил: «Смотри ради мамой» равно другое, на таком но роде. Я неграмотный знал тогда, вернусь ли когда-нибудь, дадут ли ми серпастый вместе с правом жительства следовать рубежом, ми на нем сделано отказали — моя особа сказал, который далеко не вернусь, непостоянно далеко не дадут.

Опять в кругу нами жило великое чувствование братства.

В нижеприведённый раз, рано или поздно Ника приехал во Америку, ваш покорный слуга был вместе с Ширли на Лас-Вегасе, симпатия со временем выступала. Никитка позвонил с Лос-Анджелеса.

— Приезжай неотложно во Лас-Вегас, — сказал я.

— Как во Лас-Вегас? Я ж вместе с делегацией!

— Какая разница! Садись сверху самолет. Через сороковничек минут будешь здесь. Мы тебя у самолета встретим, бери стратоплан отвезем, найт погуляем, заутро будешь со своими.

Он прилетел, наш брат неразлучно сидели в ток-шоу у Ширли, через радости опьянели. У самых наших окон был бассейн, Никиша захотел поднырнуть от разбега — стоймя изо столовой. Разбежался да от лету звезданулся во стекло. Оказывается, дьявол безграмотный заметил, зачем оно тама было. Фингал вскочил страшнейший. С ним спирт равно возвратился. Советским коллегам пришлось врать, что-нибудь под покровом ночи поскользнулся на темной ванной, ударился по отношению кафель. Общение со мной как и прежде надлежит было скрывать.

Недавно автор сих строк вспоминали эту историю.

— Если бы твоя милость знал, во вкусе автор этих строк возвращался! — сказал он.

Он ушел вместе с банкета, сказал, в чем дело? болит голова. Банкет давала Киноакадемия на почет советской делегации нет слов главе не без; Кулиджановым. Никеня за банкета полетел ко нам. Когда на полдесятого утра подъехал возьми пролетка ко гостинице, на пороге входом прогуливался Кулиджанов.

— Ты что, выпивши уже? — спросил Кулиджанов.

— Да, — флегматически ответил Никита, прикрывая рукой синявка подина глазом равным образом припоминая чрез винные пары, ась? постоянно его манатки раскиданы по части номеру. А у отеля поуже автобус, чрез отлично минут отъезжать.

— А с каких щей твоя милость на вечернем костюме?

— Так ми ж сказали, ась? вновь метод на консульстве будет.

Он сделай так наверх, весь из себя скинул, виргата джинсы, гуртом свалил на автомобиль вещи, где-то равным образом полетел.

Наверное, у Никиты как и было похоть выходить с системы, хотя ему приходится было теснить его на себе, получи и распишись нем была старание относительно доме, рад не рад приходилось взрослеть. И весь а ваш покорный слуга чувствовал: некто понимает, ась? автор поступаю так, как бы приходится поступить. Иной дорога с целью меня был невозможен. Но неграмотный покидало мучительное ощущение, сколько симпатия лишился старшего брата. Я гнал ото себя ощущение вины, мнение по части предательстве, да вызволиться ото них всё-таки в одинаковой мере невыгодный мог. Много планирование минуя пишущий сии строки однажды выпивали, пишущий эти строки сказал ему об этом.

— Да твоя милость что? У меня да мысли отроду экий никак не было.

Не знаю, правду ли возлюбленный сказал другими словами несложно так, чтоб усмирить меня. Наверное, муж отлучка во чем-то сыграл равным образом положительную роль. Никеня остался один. В его картинах прослеживается определенная полемизирование со мной — равно во «Неоконченной пьесе пользу кого механического пианино», равным образом на «Обломове», равно во «Пяти вечерах», думаю, в чем дело? равно «Утомленные солнцем» — сие дебаты от «Ближним крутом», даже если бы в соответствии с своей тематике. Он снимал Гурченко в таком разе же, когда-никогда они дружно снимались у меня во «Сибириаде», да да на этом образе, во чем-то пусть даже похожем держи Тайку Соломину, был скрытый прение со мной. Он делал всё-таки по-своему. И то, зачем некто ушел на армию да отслужил со временем возьми всю катушку, — на меня удивительно. Можно было отмазаться, батя Михалков был в силах бы что сделать, хоть бы бы провернуть сына во отдельные люди войска, а отнюдь не получи и распишись Камчатку, неграмотный в валентный субаквальный флот, — скажем, во коневый масса «Мосфильма» другими словами во сцена Советской Армии.

У Никиты ввек было свое зрение, свое разумение кино, да манера его обрел полную самостоятельность, пишущий эти строки думаю, постоянно а со временем мой отъезда.

В моей жизни возлюбленный вначале играл дело верного слуги, оруженосца, младшего брата. Я денно и нощно относился для нему не без; позиции брутальной силы. Следом ради мной шел благонравный мальчик, глядевший ми во рот, мерзший, дожидаясь меня, на будке автомата. Потом мальчуган снял кино. Ну молодец, твоя милость смотри-ка! Снисходительность старшего брата в ми скряга долго. Со временем появилось удивление, оно равным образом было высокомерным: старший братик во этой системе потребно кто наделен преимущество держи все, а поскребыш — сверху то, который ему достаточно позволено старшим.

Удивление появилось тогда, рано или поздно аз многогрешный увидел, как бы симпатия пользуется общими планами. Из Никиты стал идти на лад режиссер, со своим познанием материала кино. Мастер. Мне поуже было немножко неловко. Я сейчас чувствовал какое-то различие в среде тем, что такое? происходит, равно тем, на правах автор этих строк сие оцениваю. Стало представать чувствование ревности, весть сильное чувство.

Иногда автор этих строк вижу повторяющийся сон. Вижу себя получай съемках Никитиной картины. Удивительная, офигенно красивая декорация. Какие-то бессрочно красивые костюмы. И какие-то до невероятности хорошие отношения. Все вкруг приближенно хорошо, почто не без; завистью думаю: «Как у него однако здорово! Как красиво! Как обалденно поставлен свет! И во вкусе всё-таки округ ему преданы! Опять у него получи картине по сию пору лучше, нежели у меня!» Я просыпаюсь вместе с нехорошим чувством: «Почему так?»

Другой повторяющийся видение — кино, которое как бы бы снял Тарковский. Мальчик, восседающий держи заборе. Странное продвижение камеры. Думаю: «Что, Тарковский, ась? ли, снимает гениальное кино? Ничего после этого гениального нет!» Но со Никитой сны другие. Ника отнюдь не иногда один. Вокруг него команда. Я завидую (это, конечно, невыгодный черная, а пшеничная водка зависть) никак не картинам, им снятым, а атмосфере, которую некто кругом себя создавал, его коллективу, его талантливость соединять вкруг себя людей.

Долгое времена ми не без; ним было невыгодный касательно нежели консультироваться — аз многогрешный был уверен, сколько весь знаю кризис миновал него. После «Неоконченной пьесы ради механического пианино» равным образом на особенности по прошествии «Урги» я, наконец, признал, что такое? вырос большой мастер.

Странно, так моя особа ни в жизнь далеко не читал Никитиных сценариев, симпатия вовек их ми безвыгодный давал. А режиссерских — тем более. Мне инда было обидно: с каких щей спирт со мной малограмотный советуется? То ли дьявол боялся, так ли ему было некстати меня об этом просить, так ли невыгодный хотел влияний.

Думаю, органично дьявол никак не адски одобрял мою поездку на Америку, мои американские картины, у него бери всё-таки была своя след зрения, хотя бывают времена, эпизодически первостепенное важность обретает то, почто богомаз делает, а бывают времена, если до сей времени сие неграмотный таково олигодон важно.

Важно, который текущий индивидуальность самопроизвольно до себе. Как сказано у Марины Цветаевой: «Послушайте! Еще меня любите, вслед то, что-нибудь автор этих строк умру».

…Мы сидим от Никитой у меня дома, для кухне, во моего число рождения, 00 августа 0991 года. Я всего только зачем есть перезапись «Ближнего круга», меня ждут не без; музыкой на Лондоне, нужно завершать фильм. Никита, возбужденный, забежал лишь бери двадцать минут, у него на машине намордник равно робот — возлюбленный приехал с Белого на флэту равным образом в ту же минуту а вернется во Белый лачуга — предохранять демократию.

— Куда твоя милость лезешь? — говорю я. — Чего тебе затем надо? Ты кинолента снимай.

— Нет, нет, — отвечает он. — Надо.

В его глазах светится решимость. Он есть принадлежащий выбор. Это давешний пререкание по части том, нужно ли было Вагнеру досаждать нате дрезденские баррикады, Байрону ломать шею на Мессалонги, а Хосе Марти — нате Кубе. Ответить может лишь только своевольно художник. Ему решать, сколько поглощать работа его жизни да чести. Никитий на оный час напоминал ми молодого декабриста, забежавшего для себя ко дворам от Сенатской площади пить рюмку водки, прижать брата, с намерением посредством до некоторой степени минут вернуться назад, для товарищам.

Политика сделано стала с целью него делом, серьезным равно настоящим. Думаю, его весть увлекло ощущение, сколько в настоящее время во политике ни капельки отнюдь не в обязательном порядке бытийствовать членом партии, бывшим секретарем райкома либо — либо директором завода. В политику был способным надвинуться любой, кто такой чувствовал на себя силу становиться политиком. Он ее чувствовал.

На мои взгляд, выходить во Белый жилище было бессмыслицей, чистым безумием. Мы обнялись, перекрестили наперсник друга. Он уехал.

На нижеследующий сутки аз многогрешный улетел во Лондон. На панихида тв взяло у меня беседа во аэропорту, которое черт ли в нем обкромсало, пустило на среда просто-напросто болтология касательно том, зачем ваш покорнейший слуга уезжаю, ибо сколько боюсь. Действительно, боялся. За жену, из-за новорожденную дочь, вслед за судьбу неоконченной картины. Страх — самое нормальное, естественное чувство.

Политика стала Никиту затягивать. Руцкой, Черномырдин, Ельцин… Сейчас у меня ощущение, который автор этих строк — меньший брат, а возлюбленный — старший. Оказалось, позиция младшего брата незначительно удобнее. Чувствуешь себя моложе, знаешь, следовать кем следовать, у кого шмальнуть помощи.

Он рассказывал мне, в качестве кого ездил во монастырь, идеже окунался зимою на святой родник, испытывал потрясающее парестезия обретения какой-то энергии, исходящей с иконы, раскачивал кампан Ивана Великого, эпизодически родоначальник служил молебен. Была ажно в круглых цифрах статья: «Пока Никуша Михалков на колокольчик никак не ударит, католикос безвыгодный перекрестится».

Благодаря Никите автор этих строк стал незначительно свыше страстно Россию. Если бы безграмотный он, аз многогрешный бы никак не вернулся. Я благодарен ему из-за его привязанность для России. Она передается равным образом мне. Он, конечно, общенациональный человек, представление национального героя. У него принимать идеалы, очищать неуклонность веры, ажно автор этих строк бы сказал, слепота, дающая ему силы. Слепота иной раз становится большим источником силы, нежели гений ко зрению. Ведь знание, как-никак, умножает скорби. Все сие равным образом делает его героем. Герой долженствует проживать вяще верой, нежели рассуждением, ему нужна узколобость пространства, симпатия принуждён жительствовать эмоцией. Я благодарен ему вслед за то, в чем дело? симпатия вот многих ситуациях помогает ми пересилить скепсис. С возрастом симпатия стал к меня более или менее моей натуры.

Ему было бог опасно лета фошка назад, в отдельных случаях его долбили по сию пору сплош ради все, почто бы спирт ни сделал. Теперь шавки затихли — отнюдь не трогают, невыгодный осмеливаются.

Если бы да мы от тобой вместе с Никитой далеко не были братьями, сам черт никак не стал бы нас сравнивать. А что-то около — без устали будь по-твоему сравнение. Особенно шуточно об этом слышать ото людей, которые работают со мной равно вместе с ним. Скажем, у клана моих монтажниц да клана монтажниц Никиты спор, чей-нибудь порнограф лучше, случалось, кончался немножечко ли неграмотный дракой.

— А ваш-то что-то сделал? А отечественный чисто эту картину! И сызнова эту!

Забавно! Ярость прямо не без; пеной у рта. У них свое состязание, приманка счеты. Кто бы подумал, до самого каких жестоких форм сие может дойти. Почти еще рукоприкладство.

Ну конечно, автор неутомимо себя от кем-то сравниваем. Хотя зачем со временем разделять славу! Мы издавна уж невыгодный молодой люди. Каждый с нас сейчас перевалил вершину своей жизненной траектории. Я бы назвал безвыездно сие вообще — совокупность старшего брата.


ВЛАСТЬ

Я родился равно жил на стране, остававшейся православной аж тогда, в некоторых случаях симпатия была объявлена атеистической. Крещен моя особа был во година своего рождения; батя предпочитал не насчет частностей отнюдь не знать, что-то меня крестили; крестил меня во достопамятном 0937-м дед, священника покликать боялись, безусловно да подманить было некого — на округе их всех посажали. Дед крестил меня сам, за книжкам, согласно полному обряду, как бы ведь положено. Не могу сказать, что-нибудь домовой был человеком аспидски религиозным, хотя иконы на доме висели — на правом, красном углу. Горели лампадки. С детства на меня вошло впечатление обряда, бабушкины крестики, молитвы, поклоны, какие-то таинства во тишине. Это целое делянка русской жизни. Как равным образом православная пасха, во вкусе равным образом языческая масленица.

— Мама, аюшки? бросьте бери сладкое? — спрашивал я. Когда нуль получи десерт малограмотный было, мамуся отвечала:

— Крестики равно поклоны.

Я невыгодный ужас понимал, в чем дело? сие значица — крестики равным образом поклоны, ну, может, хворост во виде крестиков.

Мама молилась, у нее была иконка, далее ажно иконостасик. Чем старее становилась она, тем религиознее.

Я жил ощущениями обрядов, формальной более или менее таинств, неграмотный задумываясь, лакомиться ли Бог, почто кушать Бог, существует ли идентичный мир. Задумываться о во всех отношениях этом стал планирование на шестнадцать. Было увлекательно устроиться на церковь.

Было страшновато, стояли комсомольские патрули, проверяли документы. Но запретный зерно сладок. Пойти хотелось. Церковь связывалась вместе с ощущением тепла, покоя, по какой-то причине запретного.

Потом сие безвыездно ожило получи и распишись экране на моем «Дворянском гнезде». Думаю, сие одна с немногих советских картин, идеже показана неграмотный лишь только церковь, хотя равным образом молитва. В 08-м году сие было непросто.

Тогда пишущий эти строки сделано читал какую-то духовную литературу, желательно постичь интеллигенция жизни больше глубокий, нежели нетрудно ее внешняя оболочка. Снимая кино, моя персона пытался запечатлеть метафизику реальности, познать на ней скрытое духовное. Думаю, аюшки? посчастливилось ми сие на «Сибириаде» — мое охота запечатлеть при наличии чего Бога, сатурация мой таблица Богом.

Взаимоотношения не без; церковью равно микроклимат со Богом — добро разные. Не скажу, сколько аз многогрешный их отождествляю. Церковь малограмотный признает сомнений во вере. К Богу да мы со тобой форвард со своими сомнениями. Я поперед этих пор задаю себя равным образом другим вопрос: а что, те, которые невыгодный верят на Христа, они всё-таки который — неверные? Заблудшие? Еретики? Их всех что, ждет пекло огненная? Три миллиарда индийцев из китайцами — они что, поуже в соответствии с факту рождения обречены? На такие вопросы ответа нет, ни во одной религии, а ваш покорнейший слуга интересовался да буддизмом, индуизмом — ответа выкопать никак не удалось, даже если пусть даже на Коране сказано: кто в отсутствии принуждения равным образом насилия во вере.

Обо во всех отношениях этом пишущий сии строки думали, делая «Рублева». Для 0965 года, вестимо же, сие была nature-morte революционная. Фильм что до монахе — сие было едва немыслимо.

В «Рублеве» бессчетно размышлений относительно Боге, суждений, волновавших нас тогда, на 0963-м.

Запустить схема на действие продолжительно далеко не разрешали. Бесконечно обсуждали получай худсоветах. Наконец, Тарковского вызвал ко себя Ильичев, лучший теоретик Отечества.

— Что сие из-за план экий у вас? Вы — лауреат, у вам призы, награды. Зачем вас сие нужно?

Тарковский стал объяснять, какая сие хорош важная пастель по отношению русской культуре, русской истории.

— А эпизодически эскиз выйдет? — спросил Ильичев.

— Года от полтора-два.

— Ладно. Запускайтесь.

Сразу согласился. Он сейчас знал, почто его «уходят» и, запустив «Рублева», возлюбленный вместе от тем равно нам делает доброе дело, да подбрасывает подлянку своему преемнику Демичеву. Не ему, Ильичеву, придется катеху расхлебывать…

Как желательно далеко не смотреть изо рук ни с какого Ильичева равным образом лишь его ведомства! Стать свободным! Неподвластным дерьмовый власти! В 00-70-е сие жажда становилось слово в слово непереносимым. Идешь объединение коридору — мы сие бери себя испытывал — вместе с мягкими ковровыми дорожками, минуешь одну охрану, вторую, третью, читаешь надписи держи дверях да чувствуешь себя совершенно больше да меньше. Меньше прямо физически, во размере! Может быть, кушать счастливые люди, подобного чувства безвыгодный испытавшие, — моя особа для их числу безграмотный принадлежу.

На дверях на коридоре надписи — «Суслов», «Косыгин», на ногах вата, некая пустота во теле, нате лице — непонятная улыбка, входишь бодренький во кабинет… Что сие после строгое — рабское чувствование униженности на пороге начальником! Можно, конечно, когда как себя вести, жать понт, выступать, же однако в одинаковой степени гораздо словно ветром сдуло ото ощущения своей зависимости! От желания проговорить начальнику: «Пошел ты…» А само сие вожделение питаться примета рабства. Когда сыны Земли разговаривают получай равных, ни у кого безвыгодный возникает желания переводить собеседника «на» alias «в». Достаточно сказать: «Я из вами безвыгодный согласен».

В моей жизни подобное бывалоча отнюдь не раз. Хождения для начальству, ко министру, во райком партии, возьми выездную комиссию. Сидят люди, которых твоя милость презираешь, да через них зависит, поедешь ли твоя милость из-за границу. Они нисколько ни во нежели никак не понимают, задают вопросы. Я уж женат в иностранке. Я сейчас пожил на Париже пара года, а они меня спрашивают: который центровой компартии во Уругвае? Как лже- с запас сведений сего даже где-то зависит, не возбраняется ли меня травить другими словами полноте!

У меня было одно страстное готовность — отрешиться с только этого. Уехать. Выйти с системы. Избавиться с советского паспорта. Жить от ним стыдно. В этой стране населять стыдно. Советский свидетельство — документ раба. Идешь в соответствии с парижской улице, знаешь клошара, спящего перед мостом получи газете, думаешь: «Он счастливее меня — у него неграмотный серпастый паспорт». Слава Богу, сие чувствование ушло на прошлое. Так сгорать со стыда следовать свою страну еще безграмотный приходится.

А комсомольские хождения во райком! Когда ми исполнилось двадцать восемь лет, ваш покорный слуга езжай на райком изнемогать документы. Мне проставили отметку: «Выбыл до возрасту». Я возвращался домой, у меня еще другой породы была походка! Я свыше отнюдь не несу нате себя сего бремени! Меня безвыгодный могут дать с ворот поворот изо ВЛКСМ! Приляпать грязь нате всю жизнь! Облегчение невероятное! А тем неграмотный менее было время, когда-когда аз многогрешный подумывал касательно необходимости забраться на партию.

Что значило во те годы обрести упрек за комсомольской линии? Значило, аюшки? твоя милость стал невыездным. А любовь ездить было уж непреодолимым. После поездки во Венецию ми желательно быть свидетелем мир. От кого сие зависело? От Романова, с министерства, ото Ермаша…

Я ловил себя нате мысли, что-нибудь завидую сбежавшим — Рудольфу Нуриеву, Наталье Макаровой… Они остались там!

Взаимоотношения не без; властью развивались с «все, на правах надо» ко «хочу больше», кроме ко «это невыносимо». Ты хочешь в большинстве случаев свободы — тебе ее неграмотный дают. Желание выходить накапливалось сделано не без; середины 00-х.

Когда «Рублев» был окончен, через нас потребовали поправки, после — сызнова поправки. Был редакционный совет, который-нибудь вел Дымшиц, давешний ведущий вычитчик Госкино. Забавно помнить сие время. Власть, от одной стороны, была зубаста да жестока, из непохожий — поуже ощущала собственную ущербность. Мы, грустные, вышли вместе с худсовета, зашли для Кокоревой, одному с редакторов коллегии, возлюбленная нас постаралась успокоить; выходя с нее, увидели катящийся против шарик. Это был оный самый Дымшиц, кто исключительно который гробанул (ну неграмотный накрепко гробанул, а дал поправки) картину. Он остановился, осмотрелся сообразно сторонам, убедился, аюшки? на коридоре безлюдно нет, за в чем дело? схватил наши руки, прошептал: «Будьте художниками» (имелось на виду — далеко не выполняйте поправок) да убежал дальше. В 0939 году который Храпченко не в таком случае — не то Большаков такого себя неграмотный могли бы позволить.

Думаю, период сие было конец гуманным. Диссиденты, конечно, правы, говоря в отношении преследованиях КГБ, что касается страхе, на котором совершенно жили, только все-таки, все-таки… Запретили «Андрея Рублева», же Тарковский шелковица но получил работу. Запретили «Асю Клячину», же меня вызвал Сурков, новейший первый вычитчик Госкино, сменивший Дымшица.

— Что твоя милость хочешь снимать?

— «Где тонко, после этого равным образом рвется» Тургенева.

— А давай-ка ко юбилею сними-ка паче нам «Дворянское гнездо».

И меня туточки но запустили из картиной. В 00-е годы такое бы не факт ли случилось.

Гуманизм этот, конечно, был ограничен, только тем далеко не менее…

В голове у меня был одиночный Париж. У меня была знакомая во Париже, автор сих строк переписывались. город на берегах Сены виделся кадрами изо «На последнем дыхании» Годара. Жара, какие-то красивые нежный пол на шляпах, полицейская сирена, толпа… Париж… город на берегах Сены был синонимом пустословие «свобода». Но выдраться с системы было ужас непросто. Во-первых, у меня была семья, возлюбленная была все во системе, равно каждый особенный проделка моя персона принуждён был соразмерять из тем, наравне спирт отразится получай отце, возьми маме, сверху Никите — сверху всех.

Диссидентом автор этих строк отродясь безграмотный был. Советскую власть, конечно, далеко не любил, а кого сим позволительно было удивить? Ее невыгодный любили равным образом многие с тех, который неизменно служил ей. Тарковский, кстати, диссидентом равным образом вовеки безвыгодный был. Мы несложно прикидывали, почто пройдет, аюшки? безвыгодный пройдет, сколько нужно сделать попытку проволочить — беспричинно пройдет. Его картины вместе были лишены политической окраски. Это были чрезвычайно художественно личные произведения, во отличие, скажем, с «Ангела» Андрея Смирнова.

Когда автор решил закон принять нате француженке Вивиан Годэ, на флэту был переполох. Все-таки сие был 0969 год. Для меня Вивиан олицетворяла всю Францию, всю свободу держи свете. Она была откуда-то изо другого мира. Женившись держи ней, пишущий эти строки женился сверху Франции — со всеми этими походами во посольство, оформлением документов равным образом прочее. Меня вызвали на КГБ. Очень дружелюбный коррехидор сказал:

— Андрей, твоя милость понимаешь (не Андрюха Сергеевич, безграмотный «вы», а чисто приближенно вот), ась? симпатия по отношению ко всему может взяться экономической шпионкой.

— Если автор когда-нибудь отчего-то об этом узнаю, — единственное, аюшки? соображаю высказать во ответ, — во ась? бы ведь ни стало вы сообщу.

Ясно, конечно, было, сколько сие полная ерунда, никакая возлюбленная невыгодный лампочка (Вивиан работала няней у банкира), да КГБ по части себя напомнил. Само сие обещание — КГБ — довлело следует всем. Хотя были да кардинально симпатичные чекисты, из иными изо которых ваш покорнейший слуга пил водку. Но одно деятельность вдребезги водку из конкретным человеком, другое — некая абстракция системы: микрофоны, подслушивания, шепоты, предостережения. Страх КГБ — сие был испуг власти. КГБ да ЦК — сие было, соответственно сути, одно равным образом ведь же.

На концерте во Малом зале консерватории. До этих пор завидую состоявшимся музыкантам.

В моем отношении для начальник беда многое изменил Коля Шишлин, какой-никакой работал на ЦК, во отделе Андропова, до этого времени прежде того, как бы оный стал председателем КГБ. Коля, пишущий эти строки считаю, до невероятности целый ряд ес на страны, пользу кого того, с целью тяжба десталинизации продолжался. Коля равным образом гоминидэ его поколения — Бовин, Арбатов, Черняев — сделали апогей возможного с целью того, ради для центр безграмотный вернулось сталинское шверц партии. По его рассказам знаю, как долго труда стоило перестать на очередном докладе Брежнева одну либо двум словоблудие по части пережитках культа личности. Как всего только хрия уходил во второй филиал ЦК (скажем, смазочный alias военный), изо него сии болтовня вычеркивались, их надлежит было вдругорядь вставлять. Все зависело ото того, который держал на руках извещение последним. Он был способным проверить, сохранились ли сии фразы, вставить, буде отнюдь не сохранились. Одна такая оборот во докладе давала случай быть всему либеральному крылу партийных функционеров.

Мало который задумывается что касается том, сколько происходило на этой среде. Проще загрязнять всех одним цветом: аюшки? вместе с них побеждать — номенклатура!

Коля любил стишки Пастернака, читал нам знаменитые стихотворение Павла Васильева — «О сталинском терроре». Конечно же, сие был невзыскательно расположенный человек. Это гаметофит людей пыталось содеять экономическую реформу равно перестройку — во 0968 году! Тогда сие отнюдь не получилось по вине Дубчека. Помню, в качестве кого встречал нате аэродроме Колю Шишлина, приехавшего с Чиерны-над-Тиссой. Он сказал:

— Все, наш брат погибли! Все, аюшки? да мы вместе с тобой двадцать планирование делали, пропало. Мы ползли во темноте ко окопам неприятеля, а Дубчек, м…к, решил, ась? поуже время. Вскочил равно закричал: «Ура!» Они нас всех накрыли. Всех!

Коля — сам изо тех, который изменил мое догадка касательно системе. Я чувствовал, который учение малограмотный монолитна. Внутри нее существуют достанет позитивные да разумные элементы.

Мы (мы — сие автор равно храбрый Тарковский) беда дружили из Колей, постоянно сидели, читали стихи. Кстати, наш брат из Колей, от Черняевым, который-нибудь позднее был советником Горбачева, да от Бовиным (он был послом во Израиле, а ныне — обозритель «Известий») испортили с благих намерений судьбу «Рублева». Им пастель ахти понравилась, они решили изъявить ее Брежневу. На его даче (они весь после были, благодаря этому ась? писали ему доклад) устроили пропускание картины, в этом случае сейчас запрещенной. Набережные Челны посмотрел пятеро минут (дело было затем обеда, от водкой, естественно), затем сказал:

— Скучища какая-то! Пойду резаться во бильярд.

Попытка была изо добрых намерений, хотя разок эскиз Брежневу отнюдь не понравилась, у моря погоды каких-то изменений на ее судьбе неграмотный приходилось.


КНЯЖНА ГАГАРИНА

Летом 0967 года, нет-нет да и еще положили для полку «Асю Клячину» равным образом «Андрея Рублева», происходил появляющийся интернациональный кинофестиваль на Москве. Ко ми еще был несомненный интерес, моя особа пользовался славой диссидента, автора запрещенной картины. В сие сезон автор этих строк сделано знал, в чем дело? буду сбрасывать «Дворянское гнездо», сейчас состоялся оный самый совещание из Сурковым, идеже ваш покорнейший слуга дал одномыслие нате эту постановку.

Приехала большая французская делегация, равным образом во составе ее Паскаль Обье, жгучий человек, с хорошими данными режиссер, по внешнему виду чем-то смахиваемый нате Гоголя, из такими а свисающими усами. Он сколько-нибудь знал русский, старался барабанить по-русски. С ним была невеста девушка, скуластая, со вздернутым носом, от раскосыми татарскими, окончательно голубыми глазами, от темно-русыми волосами, не без; чудным овалом лица — казалось, который мы еще издавна ее знаю. Звали ее Мария Мериль. Когда аз многогрешный увидел ее, у меня по сию пору в утробе остановилось. Остановилось потому, в чем дело? автор этих строк был женат, у меня родился ребенок, архи дорогое ми существо. Наташа была от ним для даче.

Бывают такие связи от женщиной, в некоторых случаях ранее безвыгодный владеешь лицом ото невыносимости чувства. Боишься далеко не всего только притронуться — боишься крутиться рядом. Когда мы узнал, ась? возлюбленная водка дворянка, княжна Гагарина, мое оскудение на бездну до нынешний поры побольше ускорилось. Было чувствование абсолютной обреченности. Самое смешное, в чем дело? ваш покорнейший слуга неграмотный собирался сохраниться для фестивале. Мы начинали корпеть надо «Дворянским гнездом», сняли большую избу во селе Безводном, там, идеже автор снимал «Асю Клячину». Валя Ежов поуже сидел там, мы долженствует был катить для нему. Машу мы увидел из-за двуха дня по отъезда — получи и распишись открытии фестиваля.

Я решился ангажировать ее пронестись бери машине — ваш покорнейший слуга летел на Горький, наш брат поехали нет слов Внуково, нас вез шофер. Я показывал ей Москву, а самолично всё-таки времена недоброжелательно смотрел бери ее шизовый нос пипкой нос, в слабый кривая лица. Пошел, взял билет, симпатия меня проводила, моя особа улетел.

Приехал возьми Волгу, приходится было сочинять сценарий, да моя особа понимал, почто неграмотный могу вслед за тем находиться. Валя всё-таки времена говорил:

— Что от тобой? Ну ась? не без; тобой? Давай работать.

Я ходил соответственно полю равно чувствовал, что-нибудь упускаю сидеральный миг своей жизни. Позвонил с Горького на Москву, толпа продолжался, начиналась сделано вторая его неделя. Я связался со студией, договорился уладить ошибка «Аси Клячиной», позвонил Маше, сказал, что такое? возвращаюсь. В заключительный число фестиваля моя особа показал ей картину. Пригласил для себя домой.

Она пришла от удовольствием, да мы от тобой съели «табака», ми нисколько малограмотный лезло во горло. Меня трясло. Я испытывал аккуратно в таком случае же, который моего человек на «Возлюбленных Марии» — такого склада силы чувство, которое оставляло лишь только способ платонических отношений. Мы поцеловались, симпатия ушла на ванную, после десятеро минут вернулась на комнату, умытая, свежая, распахнувшая ми объятья, улыбающаяся, девственно нагая.

— Иди…

У меня был шок, пишущий эти строки невыгодный чувствовал себя мужчиной. Она заснула. Я просидел рядышком всю ночь, глядючи сверху нее да как бы безумец куря.

Лето. Июль. Рассветает рано… Это было бульон наше любовное свидание, да оно было ни чуточки неэротическим. Потом симпатия уехала.

В сентябре аз многогрешный начал ей звонить. Она прислала ми малость своих фотографий, храню их. На одной — возлюбленная из учебником русского языка. Начала сочинять ми для ломаном русском, сообщила, сколько учит язык.

В сие времена на Прагу отправлялась кинематографическая делегация. Там сейчас происходили события, с которых выросла далее «пражская весна». Набережные Челны не без; командой пытались пустить в ход целое рычаги, дай тебе высчитать действие около контролем. Поездка киноделегации бери встречь со чехословацкими коллегами была звеном на общей цепи. Я уговорил Караганова, главного идеолога кинематографического союза, схватить меня не без; собой, от одной лишь только целью — разобрать Машу. Выступление, написанное с целью этой встречи, моя персона закончил цитатой изо Солженицына. Меня попросили ее вынуть. «Не есть расчет хватиться чего Солженицына», — сказал Караганов. Я его сотрясение воздуха проигнорировал…

Мне стоило огромных нервов равным образом трудов повременить на Праге вновь получи двойка дня за окончания встречи — Караганов жуть был против, да помогли чехи.

Марина приехала на оный день, если уезжала делегация. Я попросил Иоселиани выговорить ей, сколько жду ее на машине, — боялся. Такое было время. Все боялись всего. Всюду мерещились агенты КГБ, агенты чешских служб.

Мария была такая но прекрасная, загоревшая, обветренная, солнечная. Она круглым счетом плавала до Средиземному морю в яхте своего друга, великого композитора Ксе накиса, грабки были на шрамах через натягивания лееров. Она остановилась во книжка но отеле. Меня опять двадцать пять трясло, ваш покорный слуга шиш никак не соображал. Я чувствовал, сколько возлюбленная где-то далека через меня! Мы эдак никак не подходим союзник другу! Что автор этих строк делаю здесь? От сих мыслей обдавало пить.

Многое возлюбленная говорила по-французски. Я безвыгодный по сию пору понимал, а кивал головой. Мне было грустно. Я чувствовал поблизости со ней свою несостоятельность. Мне возлюбленная казалась настоль недостижимой!

Мы гуляли за Праге. Я купил цифра открыток со репродукциями Ван Гога, дал их ей. Сказал:

— Каждый месячишко 0-го числа (это было 0 сентября) посылай мне, пожалуйста, одну открытку. Письма никак не дойдут, а в открытки КГБ безвыгодный чересчур обращает внимание. Пиши об нежели желать — что до погоде, в чем дело? на голову взбредет. Если открытки придут, мы буду знать, что-нибудь твоя милость весь покамест меня любишь, да скажу моей жене в рассуждении наших отношениях.

Мы разъехались. Первая стереооткрытка была наравне звук внутри ясного неба. После нее моя особа ранее жил лишь тем, сколько ждал следующую.

Вторая открытка. Третья. Четвертая…

После четвертой открытки ваш покорный слуга далеко не выдержал. Наташа возвращалась с родителей изо Казахстана, везла из лицом мои дорогого мальчика. Я встретил ее, пишущий сии строки ехали бери машине. На коленях у нее сидел капельный Егор. Я сказал, что такое? люблю другую.

— Лучше бы твоя милость сказал, почто у меня умерла мама…

Чувствовал аз многогрешный себя ужасно. Но если пристроиться сейчас отнюдь не мог.

Через месячишко пришла пятая открытка. В ней было написано.

«Дорогой Андрон! У меня однако хорошо. Я выхожу замуж. Он фряжский продюсер, очаровательный человек, ужас интересный… Уверена, почто некто тебе понравится».

Мои взаимоотношения не без; Наташей еще весь в равной степени были поломаны. Я почувствовал в недрах себя полную пустоту.

Я поехал во Чехословакию. В Карловы Вары, лечиться. Позвонил ей, симпатия была на Италии. Это был момент, нет-нет да и мы был косой уехать, обрубить целое концы, становиться невозвращенцем. Написал ей большое письмо. «Все равно, пройдут годы, мы тебя буду любить, моя персона заберу тебя со всеми твоими детьми, рано или поздно твоя милость разведешься».

Продюсер, следовать которого возлюбленная вышла, имел троих детей, симпатия стала им матерью.

Встреча от Машей была ради меня под роковой. Дворянка, княжна, дама европейской культуры — сие было то, насчёт нежели мы украдкой мечтал, подобный хотел глядеть свою спутницу. То, что такое? возлюбленная меня бросила, казалось само на лицо понятно. Разве могло взяться иначе? Я драматично пережил случившееся, же оборона себя безвыгодный удивился. Думал: куда как мне! Я совок, а в дальнейшем Париж, Италия! Я сейчас знал, ась? сие такое.

Разрыв из Наташей происходил бог болезненно. Она хотела поуезжать умереть и безвыгодный встать Вьетнам, воевать. Хотела немедленного развода. Я ей безвыгодный давал, знал, ась? ей сие короче лишь только умереть и безграмотный встать потеря — возлюбленная училась тут изумительный ВГИКе.

Рана моя была настоль сильна, что, в некоторых случаях пишущий эти строки писал схема «Дворянского гнезда», кой пишущий эти строки начал фотографировать возьми ближайший год, Мария Мериль влезла во картину по-под своей подлинной фамилией — княжна Гагарина. Лаврецкий встречается вместе с ней на Париже. Русская, далеко не говорящая ни плетение словес по-русски, однако тем малограмотный не в такого склада мере чистокровная пензенская. Сыграла ее Лиля Огиенко, чудная невеста киноведка с ВГИКа.

Вообще безвыездно «Дворянское гнездо» пронизано чудовищной тоской — в области Маше Мериль, согласно Франции равным образом в области тому, зачем действовать нечего, ваш покорнейший слуга долженствует быть здесь, во России, на своей почве, малограмотный становиться вырванным с нее корнями. Все мучения Лаврецкого, до сей времени его мысли выросли изо того, сколько аз многогрешный вполне оный годок чувствовал, думая насчёт том, что-нибудь там, во залитом светом Риме да Париже, ходит женщина, которую моя особа боготворю равным образом во которой моя персона обманулся. Вся nature-morte об этом — относительно том, идеже жить. Ромася со Машей меня бог очень обжег.

Года двуха спустя, еще женившись для Вивиан, пишущий эти строки ехал на Рим, думая лишь только об одном — что до том, аюшки? встречусь вместе с Машей. Она знала, зачем ваш покорнейший слуга приезжаю. Мы встретились во оный а день. Она приехала получи машине не без; детьми, со всеми познакомила. Была куда возбуждена, весела. Я в свою очередь был возбужден равно весел — боялся этой встречи ужасно, пускай бы равно ехал от одной исключительно целью — заметить ее.

Она повезла меня от на лицо держи съемку. Ее фотографировали для крыше так после Тибром, во Транстевере. Я сидел, пил кофе, смотрел, что симпатия позирует, да предисловий почувствовал, что-то освобождаюсь ото нее. Что буква наклонность меня более неграмотный гнетет — автор этих строк в который раз свободен. Мне следовательно приблизительно легко, что-то моя особа захохотал.

— Что твоя милость смеешься?

Все годы от момента нашей встречи пишущий эти строки жил лещадь ощущением ее пленительного образа, а виделись-то автор сих строк вместе с ней лишь три дня равно двум ночи.

Мы со ней стали друзьями. Мама из ней познакомилась. Я бывал у нее, познакомился не без; ее чудными сестрами, из ее матерью. Потом Марина развелась, вернулась во Париж. Замуж уж далеко не вышла, скважина из разными интересными людьми.

Она знатный человек. Всегда весела. Прекрасно готовит, пишет книги — до искусству кулинарии, по мнению рецептам спагетти, до интерьеру — универсальная женщина, замечательная актриса. Она снималась у меня на «Дуэте на солиста». И за всем тем в душе автор ощущал душевную рану — чувствовал, ась? мне, моим ожиданиям изменили.

Уже позже «Дуэта с целью солиста» симпатия предложила доставить пьесу.

— Я тебя познакомлю со Стрелером, ну сделаем Чехова.

Так появилась «Чайка», идеже возлюбленная играла Аркадину. Отношения у нас всегда оставались чудными, да всякий раз ощущалась кров недоговоренности. Что-то посередь нами случилось. Что-то драматическое. Что?

Шли репетиции. Работалось ярко да аспидски интересно. На одной изо репетиций Марина предисловий усильно повздорила из партнером, со актером, игравшим Треплева. Она хотела нате эту цена своего молодого бойфренда — автор этих строк его далеко не взял. Не люблю, от случая к случаю ми кого-то навязывают. Потом у меня далеко не единовременно был происшествие поберечь в отношении том, почто ее далеко не послушался…

Вспышка раздражения была неожиданной равным образом острой, Марианна была зла равно резка. Когда ты да я уходили, аз многогрешный остановил ее бери лестнице. Сказал:

— Маша, следует составлять добрее. Надо оказываться в состоянии прощать. Она посмотрела нате меня, чисто ее ударило током либо — либо ошпарило кипятком. Вся побледнела.

— Прощать? И сие твоя милость ми говоришь? Какое прерогатива твоя милость имеешь басить ми это!

И побежала вниз. Я околесица невыгодный понял. В узловой присест после двадцатилетней давности отношения.

На ближайший число наша сестра сызнова встретились для репетиции. Я сказал:

— Маша, мы невыгодный понял, в чем дело? твоя милость вчерашний день сказала мне. Почему мы невыгодный был в состоянии заметить тебе «надо иметь навык прощать».

— Ты что, малограмотный понимаешь сам?

— Нет.

Она посмотрела сверху меня так, личиной во начальный разок увидела. Сказала:

— Ну ладно, наш брат способом поговорим об этом. Мы дождались конца репетиции, моя особа пришел для ней на уборную.

— Маша, объясни мне, на нежели дело.

— Разве твоя милость малограмотный знаешь, что-нибудь средь нами произошло?

— Я определённо знаю, что-нибудь среди нами произошло. Ты меня бросила.

— Я тебя бросила? Ты меня бросил, по пути мой. У меня совершенно перевернулось внутри.

— Я получил с тебя открытку. Ты вышла замуж следовать другого. Я развелся по поводу тебя из женой. Я ждал твои с крытки наравне манны небесной! У меня по сию пору на жизни ради тебя перемешалось.

— Я а по сию пору сказала тебе на Праге…

— Что твоя милость ми сказала?

— Что пишущий эти строки беременна. Полтора месяца ранее на правах беремен на. От тебя.

У меня однако поплыло пред глазами. Как! Я по отношению ко всему безвыгодный был в состоянии представить, в чем дело? через меня на ту ночка не возбраняется было забеременеть. Наша столкновение была бери грани чистой платоники… По крайней мере, приближенно ми казалось.

— Не может быть!

— Я тебе сие сказала. Ты деньги отнюдь не отреагировал. Я ждала ото тебя взять какого-то знака. Думала, что-нибудь твоя милость хочешь ребенка. Что да мы со тобой его сохраним. Ты сносно безграмотный ответил. Ничего малограмотный сказал. Просто напился. И не заманить кого куда и калачом никак не отреагировал на протекание двух месяцев. Я ждала ужас долго. В конце концов моя персона поняла, сколько клоп тебе отнюдь не нужен. Вот так. Я тебя хотела забыть. Я вышла замуж.

Стефан Цвейг! Все двадцать полет наших отношений, моих представлений об сих отношениях полетели во тартарары. Никакие розы, которые аз многогрешный сии годы слал ей до дому равным образом на ее уборную, безвыгодный могли ни объяснить, ни сего драматического непонимания.

Она удивительное существо, умнейшее создание. Во одинаково идеальная женщина. Русская. Аристократическая. Всегда пользу кого меня дорогая.

Не могу обрести свободу через чувства вины, пусть бы источник словно лишь только что на том, зачем плохо знал французский.


МАЭСТРО!

0969 год. Я всего-навсего зачем снял «Дворянское гнездо», женился бери француженке.

Агеев, командир нашего объединения, вызвал меня для себе.

— Приезжает Карло Понти. Будет стаскивать у нас «Подсолнухи» со Софи Лорен равно Марчелло Мастроянни. Режиссер — Де Сика. Россию возлюбленный знает мало, ему нужен юный мастерский помощник. Ты безвыгодный хотел бы?

Поработать от Де Сикой! Конечно!

Приехал Понти, да мы не без; тобой познакомились. Он посмотрел «Дворянское гнездо», моя субъект его устроила. К тому но автор маленечко говорил по-английски, по-французски, тута сие было существенно. Стали говорить, в чем дело? желательно содеять ко приезду Де Сики.

— Когда спирт приедет?

— В табель съемок.

— Как?!

— Да. Когда позволено короче срывать сцены.

— А кто такой но склифосовский готовить?

— Вы. Вы будете запасать сцены.

— Какие?

— Отступление итальянской армии. Сцены вместе с Мастроянни во маленьком городке.

Приехала огромная итальянская группа, привезли костюмы, приехал Мастроянни. Я прочитал сцены, которые предстояло снимать, обдумывал, что такое? Де Сике может понадобиться. По своему разумению стал подготовлять будущие съемки. Всю натуру выбирал Понти.

Наконец, приехал Де Сика. Кашемировое пальто, перчатки в заячьем пуху — ваш покорный слуга таких в жизни не безграмотный видел. Седой, красивый. Маэстро! Рядом от ним автор ощущал себя студентом, добро бы у меня уж были три картины, фошка года, как бы окончил ВГИК.

Меня привели для нему во избу, представили:

— Вот новобракосочетавшийся совдеповский порнограф — Кончаловский. Он подозвал меня пальцем. Я подошел знакомиться.

— О, каро, каро! Руссо! — Он улыбался, говорил любезные слова. — Хорошо. Давай облюбовать артисток.

В избе сидели дети, изо которых следует было подобрать девочку интересах съемок. Снимать предстояло после этого же.

— Мне нужна девочка, с целью возлюбленная смогла заплакать. Эти безвыездно неграмотный плачут.

— Это просто. Сейчас ущипну — симпатия заплачет. Что здесь а равно сделал. Девочка заорала.

— О, эту да берем, — обрадовался Де Сика, видимо неграмотный хотевший вынимать нате себя такие методы работы.

Он посмотрел остальных девочек, посмотрел натуру.

— У меня готовы раскадровки, — сказал я. Он взял листы не без; плодами моих творческих озарений, свободно их перелистал.

— Бене, бене. — В его голосе никакого энтузиазма пишущий эти строки малограмотный почувствовал.

Мы крошечку поговорили снова в рассуждении чем-то, расстались. На нижеприведённый табель узнаю, что-нибудь музыкант нет, возлюбленный уехал.

— Как уехал! Куда?

— В Италию.

Кто-то проговорился, зачем некто проиграл на княжество игорных домов сто полусотня тысяч долларов да уехал отыгрываться.

— И по отношению ко всему ему тогда холодно, — сказал Понти.

— Что а делать?

— Снимать. Ты будешь снимать.

— Как!

— Эти сцены будешь стаскивать ты. Он сказал, что-то тебе верит.

Пока Де Сика отыгрывался во Монте-Карло (оказалось, некто был пламенный игрок), моя персона творил держи площадке. Ну, думал, неотложно такое про него сниму! Лучшие личный состав на его картине будут мои. Все знакомство вселенский живописи ото Брейгеля, Дюрера впредь до импрессионистов моя особа вложил во сии сцены. Шли какие-то слепые итальянские солдаты, их вела смерть, для лошади ехал Дон-Кихот, суд наезжала возьми красные знамена, дули яростные ветродуи, отступающие солдаты снимались не без; одного ракурса, вместе с другого, вместе с третьего.

Я на ранний присест увидел западный приём организации съемок. Вся итальянская серия была во каких-то красивых куртках, веселые, неунывающие парни.

Марчелло от вечера ставил в кассореал бутылку водки — расейский народный квас спирт беда любил; круглым счетом во середине ночи калининская связистка соединяла его от Америкой, да симпатия вплоть до рассвета висел получи телефоне. В группе совершенно знали, ась? у него интрига не без; Фэй Данавэй. В ведь момент возлюбленная была самой популярной звездой Голливуда — в дальнейшем мирового успеха «Бонни равным образом Клайда».

Знал ли моя особа тогда, во 09-м, сколько Мастроянни склифосовский сниматься у мой брата, в чем дело? Фэй Данавэй во 03-м достаточно трубить ми во Лондон, молить по отношению пробах.

Но целое сие хорошенького понемножку позже. А тогда, смотря получай выставленную Мастроянни бутылку, моя особа понимал, который беспробудно ноздря в ноздрю со ним неграмотный сможет ни безраздельно расейский — некто геройски тянул микрофон вслед стаканом.

Утром всегда для площадке — Мастроянни спит на машине. Спящего его гримируют, спящего одевают — будят лишь тогда, при случае полагается выходить во кадр.

— Что ми делать? — спрашивает он.

— Плакать, — говорю я.

— Пожалуйста.

Из глаза текут слезы… Крупный проект снят, Мастроянни укладывается на машину, опять двадцать пять спит. Ни вместе с экой сценой у него проблем далеко не было. Надо перемещаться — ползет, потребно скулить — плачет. И опять-таки спит, отсыпается.

Я, равно как ми кажется, снимаю интересные кадры. Наснимал счета — Понти смотрит материал, хвалит.

— Хорошо! Хорошо!

К тому а ми должны дать взятку во валюте, зелеными, соответственно секрету с властей. Это ж 09-й год! Когда договаривались, Понти спросил:

— Сколько вам хотите?

Разговаривали на машине, аз многогрешный чудовищно боялся всяких жучков равно микрофонов.

— Шесть тысяч долларов, — сказал я, затаив чухалка с собственной наглости.

— Хорошо, — сказал Понти, ни секунды безграмотный задумываясь.

Шесть тысяч долларов вслед двум недели работы! Это казалось ми немыслимой суммой. Четыре тысячи рублей платили постановочных ради картину, надо которой приходится было работать без разгибу общностный год. И сие еще, даже если оценят до первой категории! А тогда из-за двум недели за нормальному чернорыночному курсу тех парение — двадцать четверик тысячи рублей! На сие а позволено дать на лапу двум «Волги»! Деньги, впрочем, аз многогрешный потратил иным способом — спустил их со своей французской женой получи и распишись Ривьере.

Позднее обычный итальяшка спросил меня, сколько стоит Понти ми заплатил.

— Шесть тысяч? Ты что, не без; ума сошел? Ты но у него режиссером работал! Он был способным тебе совершенно двадцать высшая оценка заплатить!

Я отнюдь не поверил. Такую сумму автор этих строк вместе малограмотный был в состоянии вообразить, а тем паче почто ее не возбраняется сшибить из-за двум недели.

Материал во итоге получился хороший. Понти уехал довольный, расплатился со мной наравне обещал.

Потом была премьера. Я назвал друзей, знакомых, нарассказывал им, какие выдающиеся личный состав они увидят — ни одного мои приятельница на картине безграмотный было. Точнее, двум как ни говорите было — немалый абрис Мастроянни равно знамя; прочие пойдемте на корзину. Я был ошарашен. Друзья надлежит мной подтрунивали. Я врал, зачем снял равным образом ту, равно эту сцену — изо тех, который были сверху экране.

Так мы поработал вместе с Де Сикой. И всегда в равной степени ощущение ото музыкант осталось замечательное — через того самого одного-единственного дня, когда-когда автор встретились, когда-когда моя персона чувствовал себя коллегой гения, когда-никогда я эдак маленько поговорили, когда-никогда некто объяснял мне, вроде снимать. Как легко, минус деятельность всегда у него получалось! Он безграмотный раз в год по обещанию повторял «нон троппо» — «не очень». И во этом была ядро его неореалистического взгляда получи и распишись мир. Много полет минуя пишущий эти строки понял, сколько мое старательное воля состоять экспрессивным оказалось ему ничуть чуждым. Я-то отнюдь не сомневался, аюшки? мои кадровый состав беспричинно хороши, сколько Де Сика с них просто-напросто малограмотный сможет отказаться. Но около вместе с его неореалистической простотой до сей времени мои изыски казались искусственными зубами — таково что-нибудь вывод был совсем закономерен…

Знаменательными сии съемки во моей жизни остались безграмотный потому, аюшки? автор поработал от великим режиссером, равно безграмотный потому, который держи заработанные монета пишущий сии строки со Вивиан поехали отдыхать. Эти съемки были нашим медовым месяцем. Через девять месяцев родилась дочка Саша.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — «ЧАСТНОЕ ЛИЦО»

ЗАРУБЕЖНЫЕ КАНИКУЛЫ

Высокую достоинство изобличать после рубежами Родины первую на мире страну победившего социализма ваш покорный слуга невыгодный оправдал сейчас во узловой принадлежащий выезд. Поведение мое было неприкрыто сомнительным, звания советского гражданина недостойным. Второй моего тамошний выезд, рано или поздно на 0966 году автор повез во Венецию «Первого учителя», во этом отношении был безграмотный лучше.

Я был в дальнейшем дружно не без; Наташей Аринбасаровой, ставшей впоследствии этой картины моей женой, ми архи желательно продемонстрировать ей Париж. Перед отлетом во Венецию аз многогрешный позвонил знакомому продюсеру, оный послал ми получи встреча телеграмму насчёт встрече равно билеты во Париж. Полагалось говорить об этом главе делегации — Льву Александровичу Кулиджанову. Он сидел вальяжный, симпатичный.

— Знаете, — сказал я, — меня создатель вызывает. Обратно ваш покорный слуга хочу проноситься от Париж. Кулиджанову сие отнюдь не понравилось.

— Ну дьяволом тебе сие сейчас? Ты поезжайте во Москву, оттоль после обычно поедешь.

— Но возлюбленный а меня без дальних слов приглашает.

— Ну безграмотный знаю, безграмотный знаю… Посоветуюсь. Он вместе с кем-то истинно посоветовался. Через пару дней сказал:

— Ладно, поезжай. Но приватно аз многогрешный тебе далеко не рекомендую.

— Положил автор возьми то, в чем дело? твоя милость рекомендуешь, — в глубине души ответил ваш покорный слуга равно полетел получи сам число изобразить Наташе Париж.

Никто нас неграмотный встретил. Продюсер по отношению договоренной встрече забыл, а может, равно ни держи каплю безвыгодный собирался встречаться. Отеля безвыгодный было. Денег ни дешево далеко не было. Была спасительная на советского туриста флакон водки. Мы всю Никс таскались по мнению Парижу из тяжеленным чемоданом, во котором был чаша Вольпи, Наташин кубок ради лучшую женскую роль.

Мысль у меня была одна: встретить какой-то отель, отоспаться. А во вкусе расплачиваться?

Пока Наташа спала бери чемодане нате автобусной станции, автор этих строк поехал ко своей знакомой, которая во нынешний сутки во вкусе единовременно уезжала да согласилась покинуть нам приманка ключи. И туточки удача: в области дороге автор столкнулся вместе с Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым, пребывавшим во Париже в области случаю переговоров из продюсером на рычаги со съемками «Журналиста».

— Андрон, откуда?

— А-а-а, — простонал мы обессиленно, уж ни плошки далеко не соображая с усталости да прощального венецианского приема.

высокочтимый Аполлинариевич приютил нас, равно наш брат отоспались на его номере на отеле «Георг V».

Не забывайте, был 0966 год, в этом случае пишущий сии строки вели себя нисколько далеко не так, на правах сейчас. Но аз многогрешный уж был обожжен Парижем…

Позже, когда-когда ваш покорнейший слуга женился бери Вивиан, город на берегах Сены стал моим! Я был способным выехать тама неграмотный по образу убивец дежурный советской делегации, пока симпатия втрое неладна, хотя нетрудно в духе частное лицо. Немыслимое освобождение! Достаточно попросту надергать приглашение, полить ручьем на ОВИР, вооружить визу. Ни Ермаша, ни гастрольный комиссии, ни подписи по части неразглашении неизведанно каких тайн — сел во аэроплан равным образом полетел. Я архи благодарен следовать сие высвобождение Вивиан. Прожили вместе с ней наша сестра недолго, симпатия давно этих пор носит фамилию Михалкова. Вивиан стала хорошим специалистом согласно русскому языку, а сообразно русскому мату она, пожалуй, стала мастером непревзойденным. Сейчас занимается переводами.

Теперь автор сделано безграмотный надо был выезжать с Парижа легко потому, в чем дело? «делегация должна уезжать»! Бог не без; ней, не без; делегацией! Ей должно — пускай едет! Прежде равно спотыкнуться по отношению том, что-то ми чешется затянуть эдак взять хоть бери день, было немыслимо.

В Париже появились новые друзья. В основном сие были артисты эстрады — любопытный тенор Серж Гинзбург, плакальщица Франсуаза Арди.

Серж Гинзбург говорил по-русски, его мамка была с Феодосии. Крепко пил да на итоге спился, умер ото алкоголизма. Он был эксцентричен, ездил бери «роллс-ройсе», носил перчатки. Меня поразил его дом. Все во нем было отделано черным мрамором — черные лакированные стены, чернявый рояль, получи и распишись рояле — беременная наконечник с серебра. Серж был во черном халате. Он подписал ми сверху мнема порядком своих пластинок — по этих пор они у меня.

Самое грустное, который было связано со Парижем, — неизбежность с него уезжать. Не желательно нате партийную Родину. И благодаря чего изо Парижа ваш покорнейший слуга старался примчать вроде позволительно вяще Парижа. Я пытался равным образом дачу свою распечь возьми парижский фасон: была такая невероятная иллюзия, аюшки? сие возможно.

С альфа и омега 00-х я, ась? называется, поезжай шастать объединение Европе. Недоступное да упоительное удовольствие!

Где-то году во 02-м автор этих строк устроил представление «Дворянского гнезда» во Риме. Хватило наглости агукнуть Антониони, Феллини, Лидзани, Пазолини, Джину Лоллобриджиду — всех, кого знал. И, ко моему удивлению, однако пришли. Феллини, правда, затем пяти минут просмотра шепотом ушел. До конца остались Антониони, которому акварель ахти понравилась, Пазолини да Лоллобриджида. Мы сочно поговорили вместе с Пазолини — они всё-таки жуть глубоко со мной разговаривали. С Пазолини была лавровое дерево Бетти, напитки женщина вместе с квадратной фигурой, актриса, снимавшаяся у него во «Теореме». Он у нее жил.

Я обронил во разговоре, сколько ми неоткуда жительствовать во Риме.

— Я безотлагательно уезжаю, — сказал Пазолини, — твоя милость можешь пробывать у Лауры.

Следующие три недели моя персона проспал возьми жесткой узкой кушетке Пазолини.

Лаурка Бетти в свой черед уехала, оставила ми свою квартиру, со просторной террасой равно вшестеро котами, которых пишущий эти строки обещал кормить. Коты лезли ко ми во постель, ваш покорнейший слуга их расшвыривал ногами, был способным около горячую руку равно отлупить. Такого подобно как российского обращения они до малограмотный знавали, моя особа их к тому же держал впроголодь: далеко не будут поглощать — далеко не будут равно гадить. Всех их запирал возьми террасе, они из голодухи надсадно мяукали. Потом, кажется, вернулись ко первоначальному естеству — начали обнаруживать мышей да птичек.

Меня пригласила ко себя до дому Лоллобриджида. Подарила книгу своих фотографий, возьми отдельном листе типографским шрифтом было оттиснуто: «Этот единица напечатан намеренно с целью Андрея Кончаловского». Ей желательно свершить ми любезность, равным образом симпатия дала ми свою машину покататься… «роллс-ройс». Мне показалось, что-то ваш покорный слуга вижу сон: моя особа во Риме получи и распишись «роллс-ройсе». Невероятно! Тем побольше сие 0972 год!

Появились какие-то милые девицы. Мы айда во бар. В фошка утра вышли — «роллс-ройса» врешь! Я протрезвел мгновенно. Холодный налет прошиб. Нет машины. Что ваш покорный слуга скажу Джине?! Наутро позвонил:

— Джина, у меня катастрофа!

— Какая?

— Украли машину.

— Не волнуйся, симпатия застрахована.

Откуда советскому человеку знать, что-то такое случается — застрахованная машина.

Самое смешное, аюшки? «роллс-ройс» совершенно малограмотный украли. Просто улицы во Риме безвыездно такие узкие равно такие кореш в друга похожие, сколько ваш покорнейший слуга искал машину невыгодный там, идеже ее оставил. Она простояла двушник дня, крючок выяснила, откуда сие номер, позвонили Джине, сказали:

— Заберите свою машину. И заплатите наказание вслед за неправильную парковку.

Больше свою машину Джина ми отнюдь не давала.

С Джиной автор сих строк куда подружились. В Италии левые интеллектуалы для ней относились скептически, считали ее, беспричинно сказать, сейчас сошедшей со сцены, да с целью друзей возлюбленная персона живой, нежный, преданный. В 0974-м симпатия инда приехала ко ми на Москву, сняла фоторепортаж что до моей работе сверху площадке «Романса касательно влюбленных».

Я привел Джину для Смоктуновскому, возлюбленная снимала да его. Тогда а Джина привезла аппаратуру для того Саши Градского — ему понадобился какой-то штудер для того электрогитары (не помню литоринх точно, в качестве кого буква подходец называется), так чтобы было роковое, такое чуть мяукающее звучание. Я позвонил Джине — симпатия достала все, аюшки? было нужно.

Храню подаренную ею замечательную фотографию — возлюбленная равно Альберто Моравиа. Моравиа позднее написал великий роман, «Я равным образом он», «Мио равно люи» — что до взаимоотношениях мужской элемент равно его пениса. Они весь времена ведут диалог: который бы полубог ни предлагал, ванька-встанька сие денно и нощно отвергает, равно однако одинаково полубог монотонно поступает безграмотный так, вроде хочет сам, а так, вроде хочет пенис. Короче — разноречивость сознательного равно бессознательного во человеке. Моравиа был ахти аристократичен, обожал женщин, ввек был окружен красавицами. На своей от ним фотографии, подаренной мне, Джина написала — «мио равным образом люи», «я равным образом он».

Тогда а ваш покорный слуга познакомился от Антониони, некто снова был женат нате Монике Витти. Спустя двум лета аз многогрешный увидел его от другой, маленькой хрупкой блондинкой, которую спирт привез изо Англии, задним числом съемок «Блоу ап». Клер Пепло было о ту пору девятнадцать лет, Антониони — полста пять. Сейчас Клер — супружница Бертолуччи, самочки снимает фильмы наравне режиссер. Ее братец Мака Пепло — беспрестанный кинодраматург Бертолуччи, пишущий сии строки «Последнего императора» равным образом всех последовавших спустя время лент.

В Италии началась моя панибратство не без; Уго Пирро, замечательным сценаристом, автором «Следствия по мнению делу человека вовне подозрений» равно многих других прекрасных картин. У меня хранится написанная им акварелька — единаче одна кэш относительно Риме.

В советском посольстве ко ми относились неприязненно, беда настороженно. Я отроду малограмотный ходил тама регистрироваться. Уже сего хватало про подозрительных взглядов: «Что данный Кончаловский тогда делает? Почему неграмотный пришел отметиться?»

В ведь миг пишущий эти строки ранее на серьезе изучал советское законодательство. Помогал ми во этом жуть выдающийся дровокат Костяня Симис, ко нему автор ходил еще со середины 0968 года. Жена его также была адски известным адвокатом, вела процессы диссидентов — Даниэля, Синявского, Горбаневской, многих еще.

Как-то, вернувшись ко Симису из-за очередными консультациями, автор этих строк увидел молодого человека со двумя пачками книг Он еще уходил, видимо, лишь что-то закончился малосимпатичный разговор.

— Ну равным образом Бог из ним! — сказал Симис.

— Что-нибудь случилось? — спросил я, в некоторых случаях да мы из тобой зашли на кабинет.

— Это выше- сын. Он уезжает. Навсегда. Хочет во Америку. Понимаете, симпатия невыгодный может тогда жить. Он отказник, ему целый век неграмотный давали разрешения, сейчас, наконец, дают Он изумительно говорит по-английски, сделает себя карьеру. Здесь ему шиш невыгодный светит — после этого возлюбленный может случаться президентом страны.

Сейчас дитя Симиса (нынешняя его дом — Сайме) работает во Вашингтоне политическим советником какого-то стратегического института…

Я спросил у Симиса, питаться ли у меня средство прошибить советскую систему.

— Только один, — сказал он, — равно никаких других. Уехать во вкусе частному лицу для постоянное жилье вслед за границу, сохранив свое советское гражданство.

На сие моя особа о ту пору покамест отнюдь не решался.

В 00-х мы контрабандой зарабатывал — писал к Карло Понти схема по части Достоевском. Как-то Понти сказал:

— Приходи держи Виллу Боргезе. Будет принятие во почтение советской делегации.

Я пришел не без; опозданием, весь еще сидели вслед столом, Сизов говорил тост. Увидев меня во шелковой цветастой рубашечке (вся делегация на пиджаках, подле галстуках), некто помрачнел, бельма налился свинцом. А вслед столами — Дино дескать Лаурентис, Лидзани, Данелия.

— Андрон, давайте сюда!

Я сел вслед за стол. Как упоительно слышать себя положим так например отчасти, хотя поуже вслед за пределами этой проклятой системы. Какое сие блаженство — бытийствовать частным лицом! Я знал: да, могут фигурировать неприятности. Ну равно гори оно синим пламенем! У меня французская жена, вашим законам автор сделано неподвластен.

Рядом со мной есть смысл ослепительная светловолосая — прямо из ума сойти! Вино придает ми куражу — симпатия сверху меня смотрит, прикасается ко моей руке. Я смотрю получи и распишись Карло Лидзани, возлюбленный лестно подмаргивает — безвыгодный робей. Я невыгодный робею.

После банкета спускаемся для лифте вниз. Я говорю Данелия:

— Гия, едем на бар. Вот буква светловолосая от нами едет…

— Не могу. Делегация!

— Да перестань ты! Я тебя привезу обратно! Гия с убитым видом качает головой.

Сизов кой-как со мной разговаривает, смотрит насупленно. За ним — не без; сигарой Де Лаурентис, ждет, что-то будет.

— Что твоя милость вместе тутовник делаешь? — цедит через болезнь Сизов. — Даже далеко не познакомился из товарищем послом, далеко не зашел во посольство.

— Да, да, — говорит душа из серым лицом, серыми волосами, на сером пиджаке (понимаю, сие равным образом глотать посол, сослуживец Аристов), - нехорошо, Андря Сергеевич. Вы бы ужак на скорую руку зашли бы ко нам. Отметились ежели и бы. Печать приличествует поставить.

— Да, да, всенепременно зайду. Как-то отнюдь не от обрезки однако было, — говорю я, ещё ощущая отвратную холодок во душе. Но ми поуже постоянно равно. Блондинка держит меня вслед за руку. Допускать такую уровень близости из иностранкой — сие сделано образ действий кричаще антисоветское, конец окончательная. Мы садимся во машину для Лидзани-белый «ситроен».

— Гия! — кричу автор этих строк поуже возьми ходу. — Мы будем тебя ждать!

— Езжай! Езжай! — отмахивается Гия. Я его понимаю, самоуправно был на пирушка но шкуре.

Когда автор этих строк ехал во заведение не без; блондинкой на надежде, почто впереди у нас веселая ночь, по части ней моя персона далеко не знал ничего. При знакомстве симпатия назвала себя, да кличка моя персона тогда а забыл — у меня суммарно отвратительная мнемозина возьми имена. Мы танцуем, неожиданно вот эпоха танца симпатия начинает раздеваться. Снимает блузку.

— Ты оденься, — говорю я.

— О-ля-ля-таа! — поет симпатия на порыве чувств. Вокруг смотрят. Бармен насупился. Я ретировался на ракурс для Лидзани, спрашиваю:

— Что возлюбленная делает?

— Сиди, никак не рыпайся! — говорит он.

— Ля-ля-ля, — поет симпатия равно снимает бюстгальтер. Толпа около продолжает танцевать, же а именно уж замедляет ритм.

— Ля-ля-ля, — возлюбленная снимает юбочку.

— Ля-ля-ля, — снимает ботинки.

— Ля-ля-ля, — снимает трусики. Уже по сию пору перестали танцевать. Расступились. Она одна. Голая! Приходит полиция. Ее забирают. Она поет. На вытекающий дата цельный город на семи холмах был заполнен фотографиями блондинки, которую голой выводят изо «Диско». Ей захотелось прилакомить для себя внимание.

«Господи, — думаю, — на правах прежде пишущий эти строки отошел во угол. Меня бы замели вообще не без; ней. Только сего безграмотный хватало! За компанию от голой красоткой заделаться героем скандальной прессы!»

Спустя сколько-нибудь дней я встретились, возлюбленная привезла меня для себе. В полдюжины утра отослала — приезжал муж, а может, ее содержатель. Я шел во состоянии крепкого похмелья, пытаясь вспомнить, равно как ее зовут.

«Как а ми нынче сыскать ее? Даже имени ее безвыгодный помню!»

И глядишь в кинотеатре — афишка ближайший серии «Джеймса Бонда», получи афише — она, роскошная писаная красавица из роскошной грудью. чужеземка Буше! Вот твоя милость кто, пока что поуже безграмотный забуду… Она была швейцарка, снималась на английских фильмах, скопидом во Риме.

Таким был для того меня Рим, какой моя особа в свою очередь увозил не без; на лицо во Москву. Мои римские каникулы. Правда, почти что никому в рассуждении них невыгодный рассказывал — аль почто Генке Шпаликову, со ним моя персона многим делился. Одним общо грешно было ни в отношении нежели осечься — здесь а бы стукнули, кое-кто легко б никак не поняли, который сие после счастье — взяться «частным лицом».

Со мной хотели сталкиваться фасом для лицу многие изо тех, который знал, сколько аз многогрешный хореограф «Первого учителя». В Париже текущий картина имел гигантский успех. Марианна Мериль хотела потребовать меня тама получи представление фильма. Помню, в духе задним числом сего приглашения Баскаков кричал, пусть даже безвыгодный кричал — орал бери меня на своем кабинете:

— Ты что, родимая твою! Ты сие подстроил?! Почему тебя приглашают? Почему Герасимова отнюдь не приглашают? Его, понимаешь, приглашают! Кто твоя милость такой?!

Конечно, моя особа подстроил сие приглашение. Но безграмотный был в состоянии но мы во этом признаться!

— Картина тама идет. С успехом. Им интересно. — Опять ваш покорнейший слуга чувствовал эту липкую отвратительную трясучка во душе.

— Забудь! Ты лишь который ездил из-за границу!

Другая картина, сделавшая ми избитость на Париже, — «Андрей Рублев». В одинокий изо моих приездов со мной захотел сойтись Арагон. Незадолго до самого того умерла Эльза Триоле, спирт со слезами для глазах говорил, зачем безо нее обитать далеко не может. Подарил ми гравюра Пикассо, подмахнутый автором оригинал. А держи задней стороне окантовки написал: «Дорогому Андрею Кончаловскому ото Арагона на надежде получи и распишись элита времена. Больше моя особа сроду отнюдь не поеду во Россию». В 0968 году случились чехословацкие события, равным образом Арагон, хоть бы равным образом был коммунистом, радикально разругался не без; московскими властями. Коммунисты в свою очередь бывают разными. Тогда, в качестве кого говорили, дьявол темпераментно примкнул ко сексуальным меньшинствам, кругом него вилось избыток молодых людей.

Он водил меня объединение своей квартире, показывал, говорил:

— Видишь, как бы хорошо. У меня ради стеной живет шовинистский посол. Если случится какая-нибудь неприятность, мы моментально держи рю Гренель, для русскому послу.

Он показывал ми вещи, открывал ящики:

— Видишь, никак не могу трогать. Эльза, вкруг всегда Эльза.

Тогда возлюбленный написал ей прекрасные стихи. Очень ее любил.

В сии но период ми подвезло войти в главное вопроса из Марком Шагалом, эйдетизм об этом — его фото не без; автографом. А впоследствии на моей жизни появился колоссальный фотокорреспондент — Анри Картье-Брессон.

Помню, ваш покорный слуга приходится был в машине быть бери возвратном пути во Россию. Чем моя особа всего лишь ваш покорнейший слуга никак не нагрузил ее! Вез кучу пластинок, кучу каких-то сувениров, баул молодого вина. Машина была загружена доверху. В Москву пишущий эти строки решил выпить самым длинным, елико сие было возможно, толково — невыгодный путем Польшу, а от Италию, Венецию. Провожала меня перед самого советского лагеря одна весть милая голубоглазая, масть женщина. Когда да мы от тобой ночевали на Венеции, автор проснулся равно увидел ее сидящей возьми подоконнике. Был ноябрь, во Москве уж снег, а тогда — мягкое солнце, следовать ее задом нежное голубое небо, в точности на фон ее глаз… У формат Югославии автор расстались, симпатия уехала обратно.

Я поехал нате полночь от Загреб, во Загребе пообедал, заночевал. Это еще был «свой город» — пьянство, неухоженные отели. Потом был Будапешт, Венгрия, все поуже покрытая снегом. До советской размер ваш покорный слуга добрался на самый плацента ний день, когда-когда уже действительна была моя виза, боялся, почто меня безвыгодный впустят. Граница была сделано закрыта, ваш покорный слуга ночевал на каптерке у русских пограничников, наша сестра засадили полный сундук вина. И какого вина! Нового божоле. Так ваш покорнейший слуга равно далеко не довез его предварительно Москвы. Они пили драгоценную рубиновую влагу равным образом ругались: «Кислятина! Лучше бы водки дал!» Шел толстый снег. Возвращение на советскую зиму…

В Ужгороде меня ждала другая женщина, приехавшая выпроваживать меня дальше. Мы сели не без; ней возьми трамвай равно поехали во Москву, а шофер, которого пишущий эти строки вызвал, погнал машину. Одним словом, похождения русского Казаковы. Пересекаешь границу, тебя встречает родина. Начинается родная жизнь, знакомые радости.

Желание выхода изо системы особенно обострилось, если Андрейка уехал стягивать «Ностальгию». Тогда да начался свежеиспеченный шлаг моих взаимоотношений из властью. Я хотел убыть получи год, ми никак не дали разрешения. Ермаш чувствовал, сколько моя особа гляжу для Запад, понимал, в чем дело? никакими запретительными способами меня высчитать не велено — автор был женат получай иностранке (хоть сыздавна еще равным образом далеко не жил не без; женой), у меня была дочурочка на Париже, имел полное преимущество суммарно уехать, наметить равно как «частное лицо» другую страну проживания.

Когда моя особа попросил разрешения унестись возьми год, меня вызвал Ермаш. Система пыталась затащить меня назад, тем побольше который моя персона снял «Романс насчёт влюбленных», картину, системе понравившуюся. Меня приглашали во партию — во в таком случае сезон порядочно кинематографистов во нее вступили.

Первый единожды пригласили что-то около во году 0973-м. Я сказал:

— Знаете, моя особа невыгодный готов.

Не знал, в качестве кого отвертеться. В партию автор этих строк малограмотный рвался, чувствовал, почто таланта у меня достаточно, могу прокуковать век равно беспартийным. Партия нужна посредственностям, сверх нее им на обществе никак не продвинуться.

Когда приглашали во дежурный раз, моя особа сказал:

— Знаете, у меня третья жена, для тому но — француженка. Не думаю, зачем мы заслуживаю.

— Ну ничего.

— Нет, нет. Я как-никак человек, невыгодный адски про вам подходящий.

В нижеуказанный однова приглашал меня Агеев, хозяин нашего объединения:

— Вот, Андреич Сергеевич, хотим провести вам во партию.

— Знаете, Владя Юрьевич, ваш покорный слуга на Бога верю.

Тогда пишущий эти строки уж снимал «Сибириаду», был в силах сделать возможным себя заметить такое. Агеев оглянулся равно побежал. Боже, почто вслед период было! Человек озирается объединение сторонам, боится, зачем подле нем сказали для Бога. Не слышал ли кто-нибудь? Трудно поверить.


МОЕ ОТКРЫТИЕ АМЕРИКИ

Одновременно от открытием Европы происходило мое начало Америки. Началось оно на 0969-м, когда-когда руководитель киноархива во университете Беркли Том Лади пригласил меня со «Дворянским гнездом» бери празднество во Сан-Франциско.

Я сейчас побывал на Венеции, во Париже, на Лондоне, был подготовлен для «другой жизни», только Стейты положительно обрушилась получи меня. Мы прилетели на воскресенье премьеры моей картины. Только успели взять душ равным образом пойдемте моментально вверх, во горочку (весь починок состоит изо подъемов равно спусков), для Дворцу кино, идеже проходил фестиваль. Перед дворцом была толпа, наша сестра стояли промежду нее в круглых цифрах рядом ко входу — против всякого чаяния раздался хохот, началась паника, суета, бог весть куда бросилась полиция. На красном ковре, соответственно которому участники фестиваля входили во фойе, стоял личность во черном смокинге, равным образом на него летело несколько белое, в мгновение ока залепившее ему лицо, обмазавшее всё костюм. И нет слов второго, равным образом во третьего, парадно-торжественно одетого, летели пышные торты, до слова какими кидались комики во немых мак-сеннетовских лентах. Всю американскую делегацию какие-то шутники закидали тортами со взбитыми сливками.

Для человека, приехавшего изо Москвы, готовившегося ко торжественной премьере, сие было невообразимо. Я невыгодный понимал, что-то происходит. Кто не без; кем сводил расчет да для что учинен скандал… Хохот, полисмены, кого-то ведут. «А что, когда начнут бросаться на меня? У меня а однозначный костюм!» Я боялся уместиться в дворец.

Меня встретил Том Лади. В те годы некто был беда левым, троцкистом, изучал русскую литературу. Все, кто такой приезжал с России, на его среде принимались не без; чрезвычайным энтузиазмом равно интересом. Мы адски близки вплоть до этих пор, симпатия сам до себе с уникальных знатоков мирового кино, по памяти помнит, кто именно какую картину снял, на каком году, какое количество возлюбленная длится — время сороковушка двум минуты тож момент сороковушка семь, изумительно знает равно весь мировое кино, равно лента советское. Со времени нашей первой встречи Том Лади ужас всего ничего изменился. Он всякий раз был лысеющий, вместе с остатками грива сверху голове, бодрый, жизнерадостный, во всякое время в готовности помочь. Сейчас Том работает у Копполы…

О Томе Лади могу вызвездить беда много. Он далеко не однова приезжал на Москву, ему равно Бертолуччи моя особа тайком показывал получай «Мосфильме» запрещенную «Асю Клячину». О, сии подпольные показы! Поддельные пропуска, конспирация, затаенное дыхание, страх, зачем студийные стукачи пронюхают что до показе запрещенного детища иностранцам… После того показа Бернардо оказался у Ермаша.

— Только что-нибудь ваш покорный слуга видел наилучший видеофильм советского кино, — сказал он.

— Какой? «Броненосец "Потемкин"? — Нет, "Ася Клячина".

У Ермаша вытянулась физиономия. Он соображал, каким образом Кончаловский достал копию, идеже организовал просмотровый зал…

Но сие было куда как позже, во 0973-м, а тогда, на 0969-м, стоял ноябрь, осень.

В Фриско цветут деревья, около небоскребы, рядышком залив. После просмотра ко ми подходили многие, автор был редкой диковиной. Ведь сие 0969 год, поход в Вьетнаме, пик хиппи, «поколение цветов»…

Том подвел ко ми высокую женщину.

— Познакомься. Вива.

Мне сие прозвание сносно неграмотный говорило. Вива была похожа получай Грету Гарбо. Высокая блондинка, бог красивая, чуть-чуть сутулая, не без; острыми плечами.

— Хотите устроиться в выступление «Джеферсон Айрплейн»? — сказала Вива.

«Джеферсон Айрплейн» — знаменитая рок-группа, изо ряда самых прославленных, таких, что «Доорс», «Ху», «Роллинг-стоунз».

— Да, — говорю, — конечно.

— Я возьму вам вместе с собой.

Мы поехали. Огромный стадион. Вокруг полиция. Огромные полицейские во черной форме, получи поясе — наручники, вблизи наган, после этого а газовый баллончик, из другого бока — рация. Все подогнано, темные очки. Для меня они во вкусе инопланетяне. Стоят, пустынно неграмотный пропускают.

— Я — Вива. А сие — со мной.

— Йес, мэм. Пожалуйста.

У нее смоляной развевающийся плащ, симпатия свободно шагает. Еле поспеваю из-за ней.

Билетов у нас никаких. Кто такая Вива? Почему урядник беретик пизда ней перед козырек? Потом моя особа узнал, что-нибудь возлюбленная — фотомодель, звезда. Снималась на поставангардистских фильмах Энди Уорхолла. Ее знала все Америка. Где-то у меня лежит ее книга, которую возлюбленная прислала погодя десяток лет.

Входим на зал. Гремит, грохочет оркестр. Рок-н-ролл. Гигантские динамики. Я а в жизнь не шиш подобного никак не слышал! Невозможно объяснить, на правах во 0969-м сие действовало возьми советского человека. Не знаю, как долго децибел сотрясают воздух. Под крышей стадиона — тридцатник тысяч, волосатый на джинсах, минус рубашек, возьми теле татуировки. Пахнет каким-то странным табаком, такого запаха моя персона заранее никак не нюхал.

Вива продирается вперед, ваш покорный слуга — после ней. Она держит меня вслед руку. Идем насквозь толпу волосатых орущих людей. Мне страшно. Кажется, ваш покорный слуга попал во ад. Тут но получай матрацах сидят накурившиеся марихуаны, ведь ли постоянно целуются, в таком случае ли сейчас занимаются любовью. Дурманит дух травки. Ощущение незнакомое, пугающее. Ведь сие затем ежедневного Брежнева за по всем статьям четырем программам телека, впоследствии верха дозволенной раскованности — «Песняров», двум притопа, три прихлопа. Мне взглянуть в области сторонам страшно, глава отнюдь не поворачивается. Мы идем, переступая вследствие лежащие тела. Грохочет музыка.

Держусь вслед за родной черный карман. Там безвыездно мои денежки — число долларов. Как бы невыгодный стибрили! Они но всё-таки волосатые, бородатые, аудитория ужас сомнительная. Наверняка стибрят! Мне да во голову отнюдь не приходит, в чем дело? у сих небритых, волосатых денег во сто присест больше, нежели у меня. Просто они такие, ибо сколько хиппи. Цветы жизни. Флауэр дженерейшен — племя цветов. Царство свободы, свободной любви.

Вива тащит меня, подводит ко самой эстраде. Рев равным образом грохот. Том говорит:

— Хочешь курнуть?

Я курнул, во голове засвистело, поехало.

Мы простояли тама минут тридцать, длительнее никак не выдержал.

— Пошли, в большинстве случаев безвыгодный могу.

Опять, переступая при помощи тела, продираемся ко выходу. Я, вроде говорится, во отпаде.

— Надо, — говорю, — будущие времена повергнуть семо Жалакявичюса. Он такого далеко не видел.

Жалакявичюс равным образом был во делегации. Я хотел разъединить от ним впечатления.

В настоящий а встреча я сидим возьми террасе, внизу — Сан-Францисский залив, синее море, соль по-над водою — красота. За столом я, Том, Вива, ее муж, странный, круглый на шелке ядерный субъект. Вива смотрит держи меня, улыбается загадочно.

— Я хотела бы трахнуть тебя днесь ночью, — задумчиво говорит она.

Не верю своим ушам. Муж а рядом! Никак особенно спирт неграмотный реагирует. Просто держи меня смотрит. Что может вкушать во таковский ситуации подходящий совок? Не знаю, что-то сказать. Лицо у меня такое глупое, зачем Том, бери меня глядя, падает со стула через хохота.

— Я люблю свою жену, — мямлю я.

— Ну равно что? — говорит она.

— Ну вообще-то, когда-никогда автор люблю женщину, у меня получай других малограмотный очень.

— А, импотент! — догадывается она. — Ну что-то около сие инда уже интереснее!

Смотрю в нее, сверху ее мужа, хоть твоя милость аюшки? хочешь далеко не могу понять, ась? происходит. Мозги съехали набок.

Позже, нате фестивальном приеме, ко ми подошла подросток на меховой русской шапке равно произнесла серия слов для русском. Я очи малограмотный был способным отвлечь с ее прозрачной блузки, насквозь которую светились упругие полушария. Зрелище с целью советского человека нокаутирующее. А идеже а вечный бюстгальтер? Женщина тем временем рассказывала ми историю своей любви для русскому матросу. Она была дочерью крупного авиационного фабриканта. Ее беззаветная началась во Сан-Францисском порту. Его корвет шел в зюйд по-под побережья Латинской Америки. Она поехала после ним следом, они сызнова встречались возьми берегу. После двух тож трех таких встреч его засекли да получай твердь значительнее безграмотный выпускали. Он успел спустить ей записочку. Она ездила следом, встречала его бригантина в всех портах, высматривала его рожа на иллюминаторе, рыдала — любовь об этом дозволяется писать! Ждала его, любила. По возвращении во Советский Союз его посадили. Свою страсть ко нему возлюбленная сублимировала для постоянно русское, равным образом сверху меня во частности.

У нее была огромная машина. В машине мы заснул, держи ближайший с утра до ночи во ее постели проснулся. Очень милая была женщина.

Да, текущий несущий марихуаной равным образом океаном круг поражал оглушительной свободой равным образом децибелами. Вдобавок всякие другие, паче мелкие потрясения. Куриную печенку не запрещается нарыть на магазине, отдельно, сырую, на баночке. Радио у них стереофоническое. Радио! (Другого запомнившегося в свой черед было достаточно, только об сих двух потрясениях автор далее неусыпно рассказывал во Москве.) Все кивали головами, но, думаю, насчет куриную печенку пустое место безвыгодный верил, считали, почто приукрашиваю.

…Обрывки воспоминаний через той, обрушившейся получи и распишись меня Америки.

Рашен Хилл, Русский Холм на Сан-Франциско. Огромный имперский собор. Доносится православное пение, церковная музыка, запрещенная советской властью. Мимо едет «фольксваген», получай нем лежит палитра на серфинга. Она пока что мокрая. За рулем сидит зеленый смуглый белокурый вместе с мокрыми волосами. На тротуаре есть смысл ошалелый советской человек, так снедать я, равно спрашивает себя: «Где я? Что это?» Я знаю, ась? в среднем совершенно невдалеке океан, спирт невыгодный виден, а вона сей чувак во «фольксвагене», оказываться может, двадцать минут отдавать катался соответственно нему получи серфинге. Я сделано слыхал тогда, зачем такого типа спорт существует. Естественно, далеко не у нас.

«Почему моя особа безграмотный оный мальчик? — думал я. — Едет симпатия бери своей тачке равно пробовать безграмотный знает, почто вкушать около государство Лимония, именуемая СССР, аюшки? на ней живет собеседник Брежнев, а не без; ним да товарищи Романов, Ермаш да Сурин, который кушать худсоветы кайфовый главе вместе с товарищем Дымшицем, да будто? быть ми во этой картонной жизни вплоть до конца своих дней?»

Острое воспоминание: загорелое плечо, падающие мокрые пряди волос, серебристая сноуборд серфинга получай крыше равным образом мысли, через которых тошнит…

США обваливалась сверху меня малость в один из дней — весь круг однажды по-разному.

Для советского человека тур из-за границу — сие само в области себя ранее событие. Разные народ переживают его по-разному. Вася Шукшин вслед за границей вместе безвыгодный был способным жить, пил век равным образом думал лишь только по отношению том, по образу бы скорешенько вернуться. У меня постоянно было наоборот: отдельный единовременно держи родину ваш покорнейший слуга приезжал не без; ощущением, зачем лишше уж вовеки отнюдь не вырвусь. Окажусь ли когда-нибудь там, идеже побывал? Хотелось в духе позволено чище брать от собой. Это любовь возникло у меня приёмом а позднее первой поездки сверху Запад — похоть фигурировать немного мира, а невыгодный всего только России. Эта недосягаемая, бесспорно казавшаяся обреченной видение давала острое чувствование украшения каждой минуте — безвыгодный оттого, сколько на дому плохо, — оттого, почто далеко не знаешь, повторится ли сызнова единожды такое.

Необходимость уходить целое момент будила горечь, неудовольствие, ощущение неполноценности. Отсюда равным образом завидность ко загорелому парню во «фольксвагене»: ему отнюдь не нужно завтрашний день оседать на самолет, набив лицо какими-то дефицитными во отечестве шмотками равно подарками — про всех. Для райкома, на гастрольный комиссии, пользу кого бухгалтера киностудии — роспись бесконечен. Каждому самую малость везешь, на худой конец тот или иной брелочек ради секретарши. Эти маленькие взяточки им, может, до этого времени дороже, нежели ми весь поездка, — у них равным образом внутренние резервы взять хоть неизвестно куда податься нет. В какую но тусклую бытье мы возвращаюсь!

В Америке мы оказывался приблизительно единовременно во неудовлетворительно года, в области разным поводам. Всегда этому сопутствовало осязание запоя. Помимо того что-то получи и распишись самом деле выпивал, весь минута было перевозбуждение.

Тогда, во 0969-м, Том Лади сказал мне:

— Тебя хочет наблюдать Милош Форман.

С Милошем Форманом ваш покорный слуга познакомился на 0965 году во Праге, тут автор этих строк шель-шевель равным образом сделал, что-нибудь «Первого учителя». Милош приехал держи «мерседесе», предмете моей зависти равным образом мечты. О нежели мечтает порнограф Страны Советов? О нехитрых предметах буржуазной роскоши. О красивой машине, что до норковой шубе жене, что касается том, дай тебе включили на делегацию держи тамошний кинофестиваль…

На текущий единожды да мы не без; тобой встретились на «Сосолито», баре, какой-никакой ни в жизнь отнюдь не забуду. Дымно, играет музыка, огромные деревянные полированные столы-плахи, залитые лаком. Сел Милош, в то время уж перешагнувший эту черту, сделано злополучный сладким несчастьем эмигранта. Мы разговаривали относительно жизни, что до Чехословакии, насчёт ненависти ко русским равно насчёт любви ко ним. Мы впредь до этих пор со ним друзья. Но о ту пору чувствование нашей близости ощущалось особенно остро.

Потом автор встретились на Канне на 0979-м. Я был членом жюри, приехал Форман, привез «Волосы». Он сидел бери улице, не без; ним было его окружение. Был зеленый Поль Гэтти, внучок миллиардера Гэтти, оный самый, которого попозже похитили, потребовали следовать него обмен равно пользу кого устрашения отрезали ухо. С ними были какие-то блондинки во черных очках, одна изо них — кинозвезда, снимавшаяся на «Волосах».

У Милоша была огромная японская фотокамера. Он снимал меня, своих девушек, всех подряд. Я смотрел нате него — Боже мой! Какой симпатия счастливый! Какой свободный! Без комплексов. У него блистает своим отсутствием Ермаша. Зависть обуревала меня. Хоть автор да оглобля жюри, возьми хоть равно снимаю «Сибириаду», идеже могу себя дозволить столько, насколько ни одному с моих коллег равным образом отнюдь не приснится, моя особа постоянно эквивалентно объединение эту сторону несвободы.

Вышел, иду по части Круазетт. А объединение видоизмененный стороне ну что-нибудь ж Ермаш, пиджачок внакидочку, неизвестный шестерит рядом, кажется, Шкаликов, властелин зарубежного отдела Госкино. Ермаш увидел меня, поманил пальчиком. И я, убивец жюри, перебегаю бодрячком чрез дорогу, барином улыбаюсь министру.

— Ну в качестве кого дела? Все нормально? — спрашивает Филипий Тимофеевич.

Киваю, киваю, смотрю получи него, а во душе фанфары. Я знаю, пишущий эти строки даю голову на отсечение — кончу «Сибириаду» равным образом привет! В следующем году овощ твоя милость поманишь меня вишь так, пальчиком. Не увидите меня больше. Не удержите.

Как единовременно в времена сего фестиваля французская продюсерша предложила ми начертать изложение за роману ирландской писательницы «Я послала цидулька своей любви». Заключили контракт, ваш покорный слуга сел писать. Сценарий да мы со тобой делали не без; Фридрихом Горенштейном. До того пишущий эти строки предлагал так но Мережко, Трунину, до этих пор нескольким — совершенно испугались. Сценарий, объединение секрету ото начальства, с целью заграницы — страшно! Горенштейн безвыгодный боялся. Для себя возлюбленный всегда и концы в воду сейчас отрезал.

Написали сценарий, аз многогрешный кончил «Сибириаду», поехал для титанида ко семье на Париж.

Писался изложение пользу кого Симоны Синьоре — наравне порнограф ваш покорнейший слуга ей понравился. Мы изрядно однажды встречались, обедали на ресторане нате Иль Сан-Луи — они от Монтаном немного погодя жили. Она фуксшванц вино, что ль было, который пьет возлюбленная сильно. Подарила ми свою книгу «Ностальгия — сие безграмотный сейчас» от адски теплой надписью. У нас начались беда доверительные отношения. И против всякого чаяния всегда скисло. Она отказалась сниматься. Я неграмотный был в силах понять, во нежели дело. Хороший а сценарий! Хорошая значимость пользу кого нее! Мой запошивочный продюсер, потупив глаза, пробормотал: «Симоне черт-те где сказал, что-нибудь твоя милость ходатай КГБ».

Бывает больно, случается обидно. Но если твоя милость знаешь, что-то догадка тобой хоть твоя милость который хочешь безвыгодный заслужено, оно больнее равно жальче на тысячу крат. Никому но ни аза никак не объяснишь. И подозревающие для тому а имели кое-какие основания: с советских (или бывших советских) из-за границей на так пора жили или — или диссиденты, другими словами агенты КГБ. Практически автор был первым нормальным человеком, естественно приехавшим жительствовать из-за рубеж, безграмотный клял Россию, неграмотный хвалил ее — прямо-таки эврика род уехать. Кроме себя, могу попомнить всего-навсего двоих — Спасского да Ашкенази.

Но по вине всех сих подозрений эскиз не без; Симоной сорвалась, равным образом муж запошивочный создатель решил попытать счастья на Америке. Тогда у меня пока что был всегдашний общесоветский загранпаспорт, же впервой аз многогрешный пересекал границу Америки безграмотный в духе шишка советской делегации, а прямо-таки на правах типовой человек. Ни у что за гастрольный комиссии разрешения малограмотный спрашивал. И общо ни души никак не спрашивал, невыгодный ставил во известность, никак не регистрировался во советском консульстве. Я приехал во Голливуд со французами, жил во доме художника-постановщика Тавулариса, работавшего из Копполой, у него обосновалась целая французская колония.

Не знаю почему, только во Калифорнии моя особа себя постоянно материально сочно чувствовал. То ли сие по причине солнца, так ли через воздуха, ведь ли через психологической настроенности пробывать здесь. Помню, моя персона взял получай кухне бутерброд — золотисто-желтый заработок из помидорами, вышел во трусах с у себя в улицу. Солнце светит, оливково-зеленый газон, стоят пальмы. Теперь моя особа зачастую проезжаю мимо сего места во Вест-Голливуде, для улице Хай-Ленд, ведущей из первых рук для Голливуду — ко огромной надписи, вслед которой равным образом начинается, собственно, селитьба города снов.

Я сел не без; сэндвичем бери газон равно понял: сие моя страна. Здесь аз многогрешный буду жить. Было чувствование свободы равно пространства. Это чувствование немыслимого пространства равным образом немыслимой свободы и оный и другой крат поражало меня во Америке. Просторно, в качестве кого во России. Летишь по-над Америкой да представляешь, почто сие могла бы взяться Расея — такая а большая, прекрасная страна: равно горы, покрытые снегом, равно немыслимая тайга, да океан вместе с суровыми большими волнами, равным образом пустыни, равным образом столько до этих пор всего! Шесть часов лету ото Нью-Йорка поперед Сан-Франциско, мнение огромное. Но наряду из этим от этим…

В 0988 году автор сих строк со Юрой Нагибиным писали план «Рахманинова». Он приехал ко ми нате съемки «Гомера равно Эдди». Ему было весь интересно. Снимал автор этих строк на штате Орегон. Место прелести удивительной. Океан, скалы, горы, нить стоят, река, обрывы, скалистые берега — ахти мощная природа, так но ощущеньице первозданной дикости да нетронутости, по образу у нас где-нибудь во Западной Сибири.

Юра приезжал вместе с утра в съемки, брал чтобы опохмелки пивка, сидел нахохлившись во черном пуховик нате скамеечке. Холодно. По вечерам автор сих строк пишем сценарий, белым днем симпатия свободен. Я снял от ним какой-то кадр, чтоб прямо признать невиновным его присутствие, суточные, которые ему платят. Рядом пишущий эти строки снимаю. Ему спокойно, уютно.

— Ты который такого типа грустный? — спрашиваю я. Он сидит, смотрит вдаль. Течет река. Мощная, вроде Енисей. Горы. Красиво.

— Сижу равно думаю, — говорит он. — Вот вот — река? Такая же, в качестве кого наша. И течет, по образу у нас. Но она, бл…, беспартийная. Горы стоят, поросшие тайгой, хвоей — непартийный лес. Видишь, водорез летит по-над дымом, который-нибудь изо трубы идет. Беспартийная чайка. Понимаешь? И ми беспричинно с сего гнусно…

Так спирт себя чувствовал во 0988 году, в некоторых случаях сделано была трансформация равно небось совершенно в такой мере переменилось. Но на главном Расея продолжала составлять прежней. Красивая страна, однако однако равняется каждая елка на ней партийная…

Все те но ощущения мы пережил взяв десять раз годами прежде — в отдельных случаях жевал сендвич для зеленом хайлендском газоне. Системе ваш покорнейший слуга сейчас был неподвластен. Незадолго прежде сего была есть на ась? посмотреть показ «Сибириады» во «Октябре». Ермаш делал все, с целью меня удержать. Шампанское лилось рекой. «Хочешь стаскивать «Рахманинова», в ту же минуту запущу», — говорил он. Но на голове у меня было другое. Я думал: «Почему Спасскому можно, а ми нельзя». Хотя знал, аюшки? Спасскому вслед свое законное прерогатива населять из-за рубежом (он равным образом был женат нате иностранке) пришлось жуть серьезно повоевать.

Отъезд из-за границу означал исчезновение изо системы. Но ради выходом изо одной системы последовал видеовход на другую. Игры со видоизмененный системой, другой породы властью начались на Голливуде. Там неграмотный сразу, хотя пришлось убедиться, что-то Голливуд — оный а самый ЦК КПСС, токмо во зеркальном отражении. Голливуд — сие скопление неплохо выглядящих либо — либо старающихся хоть куда высмотреть загорелых, наглаженных, наманикюренных перепуганных людей. Впрочем, касательно Голливуде позже.


БЮНЮЭЛЬ

Когда началась моя парижская сказ да старый континент перестала бытовать недосягаемой мечтой, Анри Ланглуа, глава Парижской синематеки, устроил у себя просмотры «Первого учителя». В сие срок аз многогрешный поуже был довольно известной фигурой умереть и безвыгодный встать Франции. После огромной статьи Сартра об «Ивановом детстве», позднее «Андрея Рублева» равным образом «Первого учителя» мной заинтересовались интеллектуалы. Одним с зрителей оказался Анри Картье-Брессон. «Первый учитель» ему ужас понравился, равным образом в навечерие всего делов своей эстетикой, использованием случайных композиций. Ланглуа познакомил меня со ним.

Представлять Картье-Брессона вероятно не ли кушать необходимость, его фотографии знает круглый мир, несомненно да самопроизвольно симпатия со своей приросшей для руке «леечкой» объездил, равно неграмотный единожды, целый мир. Кино спирт ахти любил, в старину работал ассистентом у Ренуара. Мы подружились. Я относился для нему вместе с обожанием. Храню целое его книги со дарственными надписями: во единственный с своих альбомов спирт хоть вклеил чудак фотографии «В публичном доме», приписал внизу беда симпатичные равно дружеские слова.

Как-то разговаривая со ним, автор этих строк обронил хоть сколько-нибудь в рассуждении своей любви для Бюнюэлю.

— Хочешь со ним познакомиться? — спросил он.

Нет надобности объяснять мою реакцию. Драматизм ситуации заключался на том, почто нате нижеупомянутый с утра до ночи ваш покорный слуга улетал во Москву, сделано были уложены чемоданы.

— Ничего, — сказал он, — ваш покорнейший слуга теперь позвоню. И тогда но набрал номер.

— У меня после этого немедленно молодка человек. Он беда хочет из тобой познакомиться. Русский режиссер. Я хочу, так чтобы твоя милость со ним встретился.

Бюнюэль назначил во девять число утра. В дюжина у меня самолет. Со своими неподъемными чемоданами еду получай бульварчик Распай — хорошо, в чем дело? сие лично по части дороге на Орли. Стоит отель, небольшой, грязный, поднимаюсь сверху незаинтересованный этаж, звоню во дверь, открывает небритый, смотрит букой образ на пижаме. Квадратный череп, зенки навыкате.

— Я оный самый имперский режиссер, — говорю я.

— Ты малограмотный похож в русского.

— Но сие во всяком случае я.

— Ладно, проходи.

Чувствую какую-то неловкость. Заявился ко человеку со раннего утра, возлюбленный пока что равно счистить шерсть отнюдь не успел. А главное, непонятно, по отношению нежели говорить.

Идем возьми кухню. Антураж с совковый — холодильник, плита. Номер по отношению ко всему почти не пустой, мебели весть мало.

Он открывает холодильник.

— Ты какую будешь вдребезги водку? У меня очищать кацапка равным образом польская.

Водка вместе с утра! Ё-моё! Он ставит получи и распишись кассореал двушничек стакана, крохотку поменьше, нежели наши граненые, только как и совсем вместительные. Мне было весь равно, какую пить, — кажется, ваш покорный слуга выбрал польскую.

— Я предпочитаю «стол и», — сказал он.

Наливает объединение стакану, чокаемся, симпатия говорит бери ломаном русском: «На здоровье», выпивает полстакана. До этих пор вспоминаю тошнотворный сласть водки во полдесятого утра. Я как и выпил полстакана, ахнуть никак не успеешь захмелел. Говорю в отношении своих впечатлениях через его картин, спирт что совой об пень кивает головой. Его интересует, во вкусе на Москве, что такое? после этого у коммунистов, на нем до сей времени живет его республиканское, малограмотный остывшее со времен гражданской войны, прошлое.

— Кино фотографировать можно?

— Можно, лишь у меня двум картины запрещены.

— Понимаю. Но все снимаете кино.

Я рассказываю, какое мнение произвели получай нас не без; Тарковским образы «Лос Ольвидадос», спрашиваю что касается сюрреализме, которым автор были увлечены.

— Да. Юность, юность… — говорит Бюнюэль и, замысловато взглянув, добавляет: — А не вдаваясь в подробности реализма нет, снедать исключительно сюрреализм.

— В каком смысле?

— А какая разница? Реализм, сюрреализм… Вот яблоко. Ты что такое? видишь?

— Яблоко.

— А покамест что?

— Больше ничего.

— Так. Но коли осмотреть во микроскоп, хорошенького понемножку различимо жуть бесчисленно микробов. Понимаешь? Они побратанец друга едят. Они знают что до существовании корешок друга, хотя никак не знают по отношению твоем существовании, беспричинно но во вкусе равно твоя милость далеко не знаешь относительно них. Ну может, да знаешь, так нате тебя сие ни за что безвыгодный влияет. Если твоя милость их съешь, они далеко не узнают что касается том, в чем дело? твоя милость их съел, они узнают всего только что до том, что-нибудь оказались на другой породы флоре, для которой следует приспособляться. Это что, реализм? Или сюрреализм? Что пишущий сии строки видим? Что знаем равно представляем? Все — во поведении. В живописи сюрреализм начинается там, идеже артист изменяет реальность. А кинематография никак не изменяет, оно отражает реальность, так защищать ее нужно сюрреалистично.

— Как?

— В поведении.

— У Феллини народ жуть сплошь и рядом ведут себя сюрреалистично, — говорю я. — Помните того человека во новелле «Бокаччио», некоторый до этого времени пора дергает себя после ухо?

— Не помню. Не видел, — говорит он, чувствительно посмурнев. Ему пожалуйста бредить лишь в рассуждении себе.

Я начинаю повествовать об своей любви ко Феллини.

— Помните «8 0/2»? Какой со временем удивительный кусок, от случая к случаю любимец стреляется подина столом! Смотрит во зеркало, залезает лещадь табльдот равно стреляется. Это а полнейшее речение подсознания!

— Нет, невыгодный видел, — сквозь черные очки повторяет Бюнюэль.

Я рассказываю ему нынешний кусок. Говорю в рассуждении потрясшем меня финале от цирковыми оркестрантами, выходящими однако во белом.

— Ничего подобного, — поправляет Бюнюэль (к этому моменту пишущий сии строки выпили еще), - они на цирковых костюмах.

— Так ваш брат ж никак не видели! — ловлю его для том, в чем дело? некто проболтался. Выходит, все видел.

— Куски какие-то, кажется, видел, — заминает некто щепетильный вопрос.

Я вел со ним студентский разговор, был похож получи теленка, резвящегося окрест матерого буйвола. К этому времени у Бюнюэля ранее открылось на втором месте дыхание, возлюбленный снял «Скромное чары буржуазии».

…Он наливает сызнова в соответствии с полстакана:

— Идем!

Заходим во спальню. Смятая кровать, получи и распишись ней — бэу халат, больной мебели, для стене — большой Миро. Такая панно целесообразно миллиона двойка долларов. С Миро они дружили. Кажется, получи картине была ажно дарственная надпись.

— Вот выше- любезный художник. Когда ми тянет прогуляться, аз многогрешный беру бутылку спотыкач alias водки, сажусь смотри получи данный честерфилд равно смотрю вона получай эту картину.

Только погодя период аз многогрешный понял, почто дьявол имел на виду. Но на видеопамять врезалось: проломленный диванчик, смятая пижама, шлямка да по-над ней — необъятный красивый Миро. Вот они какие, прогулки сюрреалиста — бесконечные путешествия на мире нерасшифровываемых образов, ошеломляющего цвета, пятен равно красок.

Мне давненько ранее потребно ехать. Внизу ждало такси. От стакана водки руководитель была тяжелой. На аэроплан «Аэрофлота» автор успел.


БРУК

Питер Брук вошел во мою жизнь, в некоторых случаях аз многогрешный прочитал его книгу «Пустое пространство». На нее мы ссылался по части любому возможному поводу. Она поражала спокойствием, полной открытостью, мужеством беседовать сверх забрала. Очень желательно заметить сего человека.

Приехав во Париж, позвонил ему. Вообще-то возлюбленный говорит по-русски, однако пишущий сии строки разговаривали по-французски. Он назначил ми навстречу на кафешантан театра Буф дю Нор. Мелькала мыслишка, который все сие Брук, режиссер, первая калибр мирового театра, в тот же миг автор сих строк не без; ним бог весть куда закатимся, может во благой ресторан: сверху близкие есть на ресторане ми никак не за карману — пообедаем получай его.

Встретились получи и распишись углу во задрипанном парижском кафе. Табаком припахивало — взять хоть нюхалка затыкай. Заказали чай. Надежды получи и распишись кофейня без лишних слов истаяли.

Очень желательно посмотреть, наравне симпатия работает. «Хорошо, — сказал он, — приходите. У меня после минута проигрыш начнется».

Так автор оказался во театре Брука. Обшарпанные стены, разнокалиберные стулья — двух одинаковых нет. На сцене песок. Артисты сели во кружок, взялись следовать руки, замолчали. Я открыл через изумления рот: что-то это? Они просидели таково минут пять, прямо держась вслед руки, на кружке. Как ми после объяснили, Брук пытается подсоединять артистов на творческое имущество помощью медитацию, чрез передачу энергии. Необычен был контингент его труппы: французы, американцы, итальянцы, пара китайца, равно целое (кто отнюдь не французы) играют получи каком-то ломаном французском. Было осязание бродячего театра, семьи циркачей иначе неизвестно почему во этом роде… Он работал тут надо «Кармен», хотя пели совершенно невыгодный по-оперному — вполголоса. На сцене сидели три alias четверка музыканта, актеры близкие арии слабо напевали равным образом чудно играли. Речитативы были превыше самой музыки. Музыка существовала всего только наравне надбавка для слову. Я был потрясен сим представлением: в узловой раз ми явный показали, вроде изо оперы не запрещается припрятать всю оперность.

Брук — единственный изо тех режиссеров, который помог понять, как, невыгодный тронув текст, свершить его в полной мере театральным равно на ведь а пора остаться во пределах приблизительно земного — в тьме низких истин, отнюдь не поднимаясь ко возвышающему обману. На сцене была реальность, хотя во ведь а времена сие была театральная реальность. Его восьмичасовой бенефис (он шел банан вечера) — «Махабхарата» — был чем-то фантастическим объединение простоте. Брук — единолично с немногих, кого постмодерн безграмотный коснулся. Основы равно первоисточники его театра там, идеже играют получай ситаре, балалайке, гитаре — бери инструментах, лещадь которые поет самый азбучная истина человек. Он денно и нощно искал на этом кругу. Его храм мельпомены — сие истинно варьете наций. Там соединено все. Уже в таком случае и так бы, в чем дело? ходя может шалить у него Отелло, восхищает меня вроде сказка. И что-то около умереть и безграмотный встать всем.

В близкие секреты симпатия ни одной живой души отнюдь не пускал. Впрочем, может, равно секретов никаких отнюдь не было? Нет, пожалуй, как ни говорите были. Иначе дьяволом ассистентка на какой-то миг попросила: «А в ту же минуту вас нужно уйти». Ее словами в духе бы самостоятельно Брук субтильно говорил: «Вот сие автор вас показали. А подалее — закрыто. Для всех. Приходите получай спектакль».

Конечно, он, в качестве кого да каждый режиссер, диктатор. В его театре — сатанизм Брука. Так, думаю, равно необходимо быть. Так равным образом очищать — у Стрелера, Питера Холла, Гарольда Принса.

Он надписал ми свою книжку, а бессчетно планирование через позвонил задним числом премьеры моей парижской «Чайки», сказал: «Это ранний Чехов, которого аз многогрешный вслед за последние пятнадцать полет видел». Услышать сие через человека, накануне которым от всего сердца преклоняюсь, было пользу кого меня огромным счастьем.


ЛИВ

Читающим эту книгу, особенно людям меня знающим и, может быть, женщинам, которых моя персона любил, наверное, покажется странным, аюшки? автор этих строк невыгодный написал об жуть многих, не без; кем ми было хорошо, интересно, кому автор этих строк без меры благодарен либо даже, напротив, в кого держу вороной зуб. Действительно, сие так. Но мы неграмотный считаю эту книгу мемуарами: на ней пишущий эти строки рассказываю, конечно, касательно себе, только безвыгодный только лишь в рассуждении себя — единаче равно относительно других, да поелику пишу в навечерие лишь по отношению тех, касательно ком, на правах ми кажется, привлекательно распознать тебе, моего читатель.

В начале 00-х моя персона был до трусов поглощен Ингмаром Бергманом. В те годы вплоть до нас достаточно души доходили его последние фильмы — «Персона», «Крики равно шепоты» В «Персоне» на паре вместе с Биби Андерсон в коренной раз снялась норвежка — Лив Ульман.

После этой картины, кстати, Бергман разошелся не без; Биби равно женился получай Лив Ульман.

Началось совершенно не без; того, сколько я, со простуженными легкими, ходил соответственно Ленинграду, температурил, бредил. Мне приснилась Лив Ульман. Я езжай получи и распишись транснациональный почтамт, сказал:

— Дайте ми видеотелефон Лив Ульман.

Удивились, хотя позвонили во Осло. Там как и неграмотный нашли телефон.

Я знал, что такое? Ульман играет во Национальном театре, попросил сплотить меня от театром. Удивились снова. Как-никак был 0974 год. В 0974-м народище у нас эдак себя безвыгодный вели. Меня соединили.

— Мне Лив Ульман, — сказал я.

— Она держи репетиции.

У меня захолонуло машина — значит, дозвонился.

— А эпизодически кончится репетиция?

— Поздно кончится. Звоните завтра.

Советскому человеку, вернее, бывшему советскому, среди себя ранее понимающему, что такое? возлюбленный далеко не советский, да думающему, ась? об этом до настоящий поры пустое место отнюдь не знает, типично беспрестанно оглядываться. Помню, на начале 00-х у меня было встреча не без; Биби Андерсон во Ленинграде. Мы согласен свести знакомство у почтамта. Сам ясный путь общения со иностранцем, тем побольше изо «капиталистического окружения», во те годы сейчас был страшным криминалом. Я круглым счетом боялся слежки, что-то прошел мимо нее почти не вроде во плохих фильмах, прошептал держи ходу: «Иди стойком в соответствии с этой улице, невыгодный поворачивай». Перешел получай другую сторону, наш брат прошли, наверное, километра три по части разным сторонам, пока, наконец, далеко не из чего можно заключить слабее народа равно мы поверил, в чем дело? вслед нами невыгодный следят. Только впоследствии сего ваш покорный слуга решился настать ко ней, расцеловать руку, заговорить.

…На нижеуказанный воскресенье по новой был получи и распишись почтамте. Звонил автор этих строк оттоле до азбучный причине. Из дома, с гостиницы звонок «просвечен». «Где надо» знают, который звонил, кому звонил. А вместе с переговорного пункта звонок анонимен, документы никак не спрашивают, называйся какой-никакой хочешь фамилией.

Я заново заказал Осло, Национальный театр, попросил Лив Ульман.

— Это говорит постановщик Кончаловский.

— Очень приятно.

— Хочу не без; вами встретиться.

Это красиво аспидски несерьезно, хотя ми втемяшилось во голову, что, неравно Лив положит ми щипанцы сверху голову, сие меня вылечит, жар пройдет. Было мягко важничать невероятное, невозможное. И нечаянно во телефонной трубке:

— Ну что-нибудь ж. Приезжайте, поговорим.

Я вернулся во Москву, пытался лечиться, в самом непродолжительном времени потребно был колесить во город на берегах Сены — разрешение ранее была. Пошел на полпредство Норвегии, попросил визу во Осло: затем что французская разрешение поуже стояла, от норвежской проблем невыгодный возникло.

Вернулся домой. По-прежнему огулом больной, на поту, ликвидус высокая. Отец спрашивает.

— Ты идеже был?

— В посольстве.

— В каком посольстве?!

— В норвежском.

— Ты что, от ума сошел? Разрешения спросил?

— У кого?

— У Госкино!

— Зачем?

— Ты в чем дело? по отношению себя думаешь?! Неприятностей захотелось!

Он ми счета почему уже сказал об мне, моей женитьбе получи и распишись француженке, моем идиотском поведении.

Я прилетел на Кристиания из температурой, полный мокрый, снял пенал во гостинице, позвонил во театр.

— Приходите нате бенефис теперича вечером, — сказала Лив.

Я купил цветы, чтоб мы тебя не видел во театр. Бред собачий! Я во Осло! Три недели назад, вдрызг немощный звонил ей изо Ленинграда.

Оставил ей цветы. После спектакля позвонил.

— Я встречусь из вами завтра, — сказала Лив.

Мы встретились.

— Слушаю вас, — говорит она.

— Я болен. Вы можете меня вылечить. Видимо, возлюбленная решила, что-нибудь автор сумасшедший. Но изо вежливости сказала:

— Я рада, что такое? вас были сверху моем спектакле. Я стал апострофировать кого ей что до ее игре, в рассуждении своих впечатлениях, в отношении постановке. Она слушала меня со интересом.

— Я несложно хотел вы увидеть.

— Как? Просто увидеть?

— Да.

— Я думала, вас — режиссер, у вы ко ми какое-то предложение.

— Нет, никакого предложения. Просто хотел вы увидеть, подержать ради руку.

Еще поутру позвонил во изолирование «Совэкспортфильма», в дальнейшем сидел Реваз Топадзе, живописный грузин, муж однокашник сообразно роммовской мастерской. Наверное, некто работал на органах. Потом, на перестроечные годы, занялся бизнесом, его убили.

— Нужно, воеже твоя милость показал «Дядю Ваню».

— Ты что, на Осло?

— Да.

— А благодаря этому во посольстве невыгодный знают?

— Зачем?

— Ты что! Советский гражданин, приехал во страну. Надо зарегистрироваться. Пошли на посольство, не долго думая до сей времени оформим.

Мы сходили на посольство, меня зарегистрировали.

— Я хочу, дай тебе ваша сестра посмотрели «Дядю Ваню», — сказал моя персона Лив.

Она пришла со своей подругой. Посмотрела картину, вышла с зала, стала взглядывать бери меня ранее от большим интересом. Мы почесали на ресторан, ваш покорный слуга заметил, что-то симпатия волнуется, ее голубые тараньки смотрели ми напрямую во душу. Великая актриса, красивая женщина…

— Вы приехали, чтоб подержать меня вслед за руку?

— Да. Я думал, вам меня вылечите. Она дала ми свою руку.

— Я уезжаю на Стокгольм. Мне требуется поставить свою подпись контракт. Завтра вернусь. Вы никак не могли бы меня проводить, а будущее столкнуться бери моей машине?

— Пожалуйста, — говорю я.

А ми сейчас необходимо составлять на Париже. К черту Париж!

Провожаю Лив бери ее машине. Потом, больной, катаюсь за городу, плохо соображая, в чем дело? происходит. На нижеперечисленный дата встречаю ее, как и прежде больной. Завтра должно мчаться во Париж, отбирать в сторону в большинстве случаев нельзя. Топадзе сидит во моем номере, невыгодный выпускает меня изо виду.

Мы поехали ко Лив.

— У меня на хазе мамонька равно дочка, — сказала она. — Сейчас они еще спят.

Лив — индивидуальность застенчивый, глубокий, жуть цельный.

Сначала наш брат сидели во столовой, перемена была невкусная. Пили много. И вина, да норвежской водки «аквавит». Потом перешли ко камину, посидели для диване, спустились нате пол.

— Я из тобой всхрапнуть отнюдь не буду, — сказала она, смотря во огонь.

— А ми безграмотный надо, — сказал я.

Так наш брат просидели часов давно пяти утра, ели, пили водку, смотрели во камин. В семь аз многогрешный простился равно поехал на аэропорт.

Там пишущий эти строки проболел покамест дней десятеро — вслед за мной ухаживала теща. Дочке было сделано цифра года.

Я позвонил Лив, оставил ей близкий телефон. С сего момента я при помощи табель перезванивались.

Потом они от Биби Андерсон уехали стирать носки возьми какие-то острова на Вест-Индию. Зимой до сей времени нормальные народ во Европе едут стирать носки куда-нибудь, идеже потеплее. Она звонила ми на Париж, пишущий сии строки разговаривали часами.

С Биби Андерсон ваш покорнейший слуга поуже планирование высшая оценка вроде был знаком, я встретились на Москве, подружились. Наверное, они со Лив, двум подруги, отдыхая в островах, обсуждали сего странного русского.

Наши звон не без; Лив в дальнейшем перешли на переписку, наша сестра стали близкими друзьями.

— Приезжай во Москву, — сказал ей я.

Весной на апреле симпатия приехала. Жила у меня бери даче. Я показал ей нате «Мосфильме» близкие картины.

Дня вследствие фошка — звонок. Из Кристиания звонила матерь Лив, леди строгая, очень антисоветская.

— Позвони Ингмару, — сказала она. Лив позвонила. Красная с возбуждения, положила трубку, со слезами стала комплектовать вещи.

— Ингмар требует, чтоб аз многогрешный срочно вернулась. Сказал, что, разве малограмотный вернусь, далеко не хорэ сбрасывать меня на «Змеином яйце».

Замечательно смотрела симпатия возьми меня при помощи столик своими детскими голубыми глазами. Такое на них было доверенность равно недоверие!

Лив — индивидуальность аспидски цельный. Она вынуждена была поуезжать немедленно, во настоящий а с утра до ночи — приглашение Бергмана было ультимативно. Насколько могу судить, душа некто весть ревнивый. Они ранее тем временем расстались, совокупно никак не жили, у него была новая жена, однако всегда одинаково дьявол до чрезвычайности завистливо следил из-за Лив. Говорили, в чем дело? в времена съемок симпатия хоть поселил ее на гостинице на номере вопреки своего, держал дверка открытой, был в силах наблюдать, когда-когда симпатия приходит, одна ли приходит.

В сие срок ваш покорный слуга сейчас снимал «Сибириаду». Снималась у меня Наташа Андрейченко, в то время симпатия была весь с себя сибирская — круглолицая, румяная, ядреная. Привел ее ко ми Саша Панкратов-Черный (вторую половину фамилии для своей настоящей на в таком случае миг спирт сызнова безвыгодный приделал, был просто-напросто Панкратов). Саша был моим ассистентом равным образом исполнителем одной с небольших ролей — рабочего-буровика, бывшего уголовника. Я набирал артистов равным образом подумал, зачем Лив может представить Таю.

Где-то по весне ваш покорнейший слуга поехал во город контрастов сочетать данные с целью документальных частей «Сибириады». Лив в свой черед была на сие период во Нью-Йорке.

Я жил на страшноватом номере какого-то жуткого отеля (на госкиновские командировочные далеко не разгуляешься), ко ми тама приходила Лив. Позвонили Милошу Форману, встретились вместе с ним. Он по вине отчего-то был зол сверху Лив, совершенно срок язвил. После обеда Лив предложила:

— Хочешь, пойдем бери концерт. Меня пригласила Ширли Мак-Лейн.

— Как! — Я кой-как сдержался. — Ширли Мак-Лейн! С ума сойти! Конечно, хочу!

Мы идемте сверху ее концерт. В сие сезон шла избирательная операция будущего президента Картера, на зале сидела его матерь — за этой причине было полнешенько полиции. Я сидел равным образом смотрел, по образу смотрит возьми сцену Лив. Она была во очках, которые редко когда надевает. Я видел держи ее лице удивительную гамму восхищения да зависти. Лив, понятно же, красивая женщина, однако на определенном смысле сие нарядность с юношеской нескладности. В ее фигуре, на манере ходить глотать вещь поэтично застенчивое, ась? равно создает ее красоту. А Ширли двигалась, во вкусе танцовщица, пела одна да из хором, танцевала от кордебалетом — неграмотный целый ряд возьми свете актрис не без; таким редким чувством свободы. У Лив без труда ладони потели с зависти. Я в центральный раз наблюдал, наравне одна великая статистка завидует другой.

Ширли пригласила нас за концерта заглянуть ко ней следовать кулисы. Мы пошли, меня туточки а взяли ради шкирку человечество с охраны:

— Вы откуда? Последовала пауза.

— Он со мной, — сказала Лив. Нас пропустили. В уборной сидела мамка Картера, немногословно стриженная, старая, седая дамочка от большими руками да ногами. Ширли была потная, возбужденная. У меня от на вывеску была огромная, трехкилограммовая баночка черной икры (удалось внести ее чрез таможню). Лив сказала:

— Давай отдадим ее Ширли.

Банка икры на Америке стоила безумные деньги, примерно четырех тысяч долларов. Там бы их ми хватило получай четыре-пять месяцев жизни.

— Вот вас с России.

— А! Спасибо большое. Проходите.

Мы капельку посидели у Ширли, в дальнейшем ушли.

— А твоя милость ей завидуешь, — сказал ваш покорный слуга Лив. — Тому, вроде возлюбленная двигается.

— Да. Но сие отнюдь не беспременно намечать вслух.

В сии а житье-бытье пишущий эти строки показал Лив прогноз «Сибириады», возлюбленная сказала: «С удовольствием снимусь». Боже, что моя персона был рад! Прошло полгода, равным образом возлюбленная прислала письмо: «К сожалению, неграмотный могу сниматься. Очень занята, бог не обидел дел…» Это меня весть разозлило: моя персона ранее во всех отношениях сказал, который возлюбленная хорошенького понемножку сниматься.

В оный время моя персона сделано монтировал, складывал первую серию.

— Хорошо, — говорю, — без дальних слов позвоним Ширли Мак-Лейн.

Нашел ее телефон, позвонил, симпатия подошла.

— Ширли, ваш брат меня помните? Уже прошел годочек иначе полтора.

— Кто это?

— Это с Москвы.

— Из Москвы?

— Да. Андря Кончаловский. Я был у вам от Лив Ульман, автор вас вновь икру подарил.

— А, да-да-да…

По голосу чувствую, что такое? околесица невыгодный помнит. Какой таковой русский? Что из-за икра?

— Я в тот же миг снимаю фильм, в целях вы на нем убирать замечательная роль.

На Тайку во юности еще была утверждена Коренева. Они из Ширли ахти похожи. Ширли мы предлагал делать ход ту но Тайку погодя двадцать лет. Конечно, от моей стороны сие была наглость.

— Большое аття вслед за предложение, да автор теперь занята. Пишу книгу.

Оказывается, возлюбленная до этого времени да книги пишет!

— Очень жаль, — говорю. — До свиданья. Очень бессовестно ваш покорнейший слуга говорил. Пер, как бы танк. Жизнь шла дальше, на 0979-м меня пригласили на жюри Каннского фестиваля. Я позвонил Лив:

— Очень хочу тебя видеть. Давай поедем получай Каннский фестиваль, во жюри!

— Когда?

— Через полгода, во мае.

— С удовольствием.

Я здесь но перезвонил президенту Каннского фестиваля:

— Вы далеко не хотите призвать на жюри Лив Ульман?

— А возлюбленная поедет?

— Поедет.

— Это чудная идея!

Мы встретились во Канне. Это были замечательные дни, однако обязать ее по мнению утрам летать ваш покорнейший слуга в такой мере равно никак не смог. Сам моя особа сейчас в полную масть занимался спортом, ее сия направление хоть твоя милость что-то хочешь безвыгодный увлекала.


РУССКИЙ ЛЮБОВНИК

Времена, если мы сидел из сэндвичем бери хайлендском газоне равно думал: «Это моя страна», — были радужными. Я приехал со континента, идеже меня еще признали. В 0979 году ваш покорный слуга был членом жюри Каннского фестиваля, ясный путь безграмотный пустячный — кого ни попадя тама безвыгодный приглашают. В 0980 году мы был реальным претендентом в Гран-при во Канне да имел всегда основы разозлиться, почто «Сибириаде» его безвыгодный дали.

Франсуаза Саган, бывшая между тем президентом жюри, сказала мне, в чем дело? подала заявка в рассуждении выходе с состава жюри, если бы холст Кончаловского никак не поделит Гран-при от «Апокалипсисом сегодня» Копполы.

Дело как-никак сумели замять, уговорили ее отнюдь не увеличивать скандал.

Приз поделили Коппола равно Шлендорф. Главным мотивом, в области которому шло принуждение нате Саган, было то, зачем не велено членить Гран-при посредь двумя супердержавами.

Самое забавное, сколько Коппола решительно малограмотный считал себя бесспорным лидером фестиваля. Он пригласил меня ко себя держи яхту, стоявшую во заливе. Мы а друзья. Он был похож держи большого продюсера, крестного отца. Дымил сигарой. «Сибириаду» сделано посмотрел.

— Ну зачем же, — сказал Коппола. — Я неграмотный напересечку раздробить со тобой Гран-при.

Разговор был такой, как встретились Громыко да Киссинджер, двум державы.

Я вспоминаю об этом для тому, ради яснее было, в качестве кого на в таком случае промежуток времени автор воспринимал себя во киномире.

К моменту приезда со французскими продюсерами на Америку моя особа ранее испытал первые ожоги с соприкосновения от реальностью, однако доколь уже казалось, ась? художество удобно смести всегда преграды. Были бы хорошие идеи, а их у меня, во вкусе представлялось, во избытке. И добро бы во Америке выше- фрэнчовый план еще совсем лопнул, автор этих строк совершенно вновь был плен надежд. Я жил на доме сверху Хай-Ленд да верил, аюшки? сейчас-то да начну создавать свою американскую карьеру. Оказалось — малограмотный приблизительно весь просто! Оказалось, о ми после этого пустое место ни плошки безграмотный знает. Канн, Венеция, призы, четвертая власть — сам черт нисколько после этого никак не слыхивал! Кто я? Какие фильмы снял? Приходилось совершенно что касается себя рассказывать.

Я был плен совковых представлений в отношении Голливуде. Я — общеизвестный режиссер. У меня на этом месте бесчисленно друзей, знакомых. Сейчас они помогут ми расположиться от работой. Позвонил Милошу Форману.

— Милош, ваш покорный слуга приехал. Хочу после этого работать. Не был в силах бы твоя милость настрочить ми рекомендательное записка чтобы президента «Парамаунта»? У меня очищать пользу кого него близко не лежал проект.

— Ну конечно, напишу, — сказал возлюбленный со какой-то задумчивой неуверенностью. — Почему а нет?

— Ну спасибо, а так ми должно бросьте ко нему идти. С письмом полноте надежнее.

«Боже мой! — наверное, думал Милош. — Этот единица сызнова малограмотный представляет, что-нибудь его ждет!»

Да, моя особа отнюдь не представлял, ась? такие корреспонденция дальше ровным в количестве синь порох отнюдь не значат, никому они безграмотный помогали. И в духе могло помочь рекомендательное письмо, в отдельных случаях панно стоила пять, восемь, двадцать миллионов долларов!

После месяца безрезультатных хождений равно мыканий ми посоветовали:

— Хочешь создать на Голливуде карьеру — обзаведись тремя «А»: аккаунтант — бухгалтером, адвокат — адвокатом равным образом эйжент — агентом. Иначе совершенно короче впустую.

Я стал подыскивать адвоката. Адвокат нашелся, согласился меня взять, предложил агента. Агент посмотрел «Сибириаду», также согласился. Сейчас некто громадный руководитель на Голливуде, во так промежуток времени инициативно работал из Ридли Скоттом, нашел из ним «Бегущего сообразно лезвию бритвы», «Чужого». Нашелся равным образом бухгалтер, которому предстояло отсчитывать несуществующие деньги.

Я жил в области законам «Мосфильма». Мне казалось, который дозволено болтаться по мнению кабинетам, вдребезги чаи, подкупающе беседовать. Я приходил ко агенту, дьявол меня принимал. Мы пили чай.

— Извини, ваш покорнейший слуга одну крошку занят, — вежливо говорил он.

Я уходил во приемную, сидел там, пил чай, замечал, в чем дело? в меня однажды вот так клюква смотрят секретари равно ассистенты: ась? сие из-за чудный русский?

Потом пишущий эти строки забегал ко адвокату нате Уилшир-бульвар, говорил насчёт жизни, также пил чаек, ничуть по-советски. Чаепития мои кончились, рано или поздно во конце лета пришел счет.

Каждое мое восседание было учтено равным образом подсчитано, из-за каждое ваш покорный слуга обязан был платить, да немало. Полчасика милых разговоров по части часть относительно сем — ни по части нежели — обходились на пятьдесят, на семьдесят высшая оценка долларов. Американцы далеко не понимают, наравне позволяется до второго пришествия вдрызг чаи да прекраснодушно ботать на рабочее минута — «время — деньги».

Адвокат Гера был человеком весть известным, представлял горизонт ужас серьезных людей — одним словом, характеристичный жужжащий американец. Как-то, погодя возраст три, дьявол пригласил меня позавтракать, да мы не без; тобой встретились, возлюбленный курил, был бодр, подтянут. Рассказывал насчёт том, почто настоящее двадцать восемь разок переплыл бассейн, касательно каких-то соревнованиях. Казалось, спирт — само образец духа Америки. Человек, у которого весь во порядке. На ближайший дата дьявол застрелился.

Бигельман, нате которого дьявол работал, вице-президент одной с крупнейших американских кинофирм, заключал контракты со сценаристами, вписывая во их отстежка да «откат» интересах себя — ему позже его возвращали в духе взятку. Это мастерство раскрутило ФБР, во его офисе были поставлены микрофоны, началось следствие, деятельность закончилось колоссальнейшим скандалом. Гарик на эту историю оказался замешан, потому представлял Бигельмана. Когда безвыездно раскрылось, ему безграмотный оставалось синь порох иного, наравне застрелиться. Он был нравственный человек. Бигельман жив да здоров. Об этом деле счета писалось, вышла аж сдобная учебник — «Неприличное открытие»…

Ко ми относились сверх всякого интереса. За мной малограмотный было ни одной картины, сделавшей «бокс-офис» (кассу) на Америке. Я приходил, рассказывал непохожие сюжеты. Меня принимали. Обычно со мной разговаривали вице-президенты компаний.

Однажды был устроен ланч. Устроила его Джил Клэйберн, дальше снявшаяся у меня на «Стыдливых людях». Она видела «Сибириаду», изображение ей бог понравилась. Ее двоюродным братом был Айснер, председатель «Парамаунта». Он пришел для обед от Катценбергом — двум могущественные фигуры на голливудской вселенной.

У меня была мнение фильма от ролью пользу кого Джил — та архи хотела ее сыграть. Идея, кстати, была придумана снова на Москве. Я стал рассказывать, они улыбались, да посередине рассказа Айснер икта темные очки. Тогда ваш покорнейший слуга никак не понял зачем. Затем, воеже безвыгодный внимать меня. Следующая порцион рассказа ему была поуже отнюдь не важна, возлюбленный погрузился на еду. Были сказаны вежливые слова:

— Да, ужас интересно. Спасибо. Мы подумаем. Очень угодно было познакомиться.

Обычно, если хотят вызволиться через назойливого посетителя, говорят:

— Мы вас позвоним. Ваш светофон у нас есть. Переводя бери язычок родных осин, сие значит:

— Идите далеко-далеко…

Помню, в одно идеал время повечеру ваш покорнейший слуга сидел на машине, остановившейся предварительно светофором. В соседней машине сидел погружной на приманка мысли человек, крохотку вымотанный впоследствии дня работы, окна его «линкольна» были закрыты, пишущий эти строки смотрел получай него, равным образом против всякого чаяния ми пришло во голову:

«Боже мой! Наверное, сей персона умеет изменять собственный талант. У него «линкольн». Наверное, дьявол сценарист. А может, режиссер. Или, допустим, юрист. Но дьявол умеет сбывать кровный талант. А мы неграмотный умею».

Это было для того меня откровением. Живя во России, мы был нормальным совком, равно самоё идея об умении предавать частный голова ми равно на голову безграмотный приходила. Не отношу запоздалость сего откровения ко своему национальному менталитету, на дореволюционные годы русские художники (да равным образом безвыгодный лишь они) талан принадлежащий реализовать умели, знали ему цену — отучила их с закрутка об этом советская действительность.

Я ощущал подчаливание депрессии. Денег отнюдь не было. Были кое-какие друзья. В Голливуде ахти удачливые режиссеры дружат от аспидски удачливыми режиссерами, в меньшей степени удачливые — не без; в меньшей мере удачливыми, а полные неудачники — всего лишь не без; полными неудачниками: никаких иных друзей у них существовать безвыгодный может.

У меня было небольшую толику друзей, таких но полных неудачников. Мы пили, встречались, устраивали «парти» (вечеринки). Было интересно, весело, соответственно советским меркам элегантно — у всех были дома, виллы, только работы ни у кого безвыгодный было равным образом виды невыгодный обнадеживали. В этой компании моя особа встретился не без; Джерри Шацбергом. Джерри по прошествии своего замечательного фильма «Чучело» не без; Джином Хэкменом да Аль Пачино нашел пару неудачных фильмов — в большинстве случаев из ним сделано сам черт малограмотный хотел работать. Был Монти Хеллман, весть захватывающий режиссер, во свое срок открывший Джека Николсона, снимавший многих прославленных звезд. Про него говорили, сколько возлюбленный проклятый: его прокляла брошенная баба равным образом вместе с тех пор дьявол безвыгодный был в силах обрести работу.

Благодаря дружбе от Томом Лади, а при помощи него — из Копполой да сан-францисской киноколонией, у меня был больше безбрежный кривизна общения. Но от работой как прежде безвыгодный получалось. Я зарабатывал фарцовкой — привозил, любой в один из дней наведываясь во Москву, двум взрослые трехкилограммовые банки черной икры да продавал ее. Иногда удавалось продернуть икру мимо рентгеновских камер, кое-когда — запастись письмом, что-нибудь мышца нужна на фестивального приема. Шесть кило икры позволено было предать следовать цифра тысяч долларов. Моими клиентами были Милош Форман, Барбра Стрейзанд. Конечно, не со руки было говорить, в чем дело? сие пишущий эти строки торгую икрой, — говорил, что-то вот, приехал приятель, у него убирать икра, безвыгодный должно ли? Иногда отвечали, что-то три кило — сие контия очень много. «Ну а как долго вас хотите?» — спрашивал я. Фасовал, отвозил. Надо было жить.

В Москву ваш покорный слуга ездил невыгодный часто, а получи пять-шесть месяцев ми сих денег хватало. На тысячу долларов во месяцочек допускается было жительствовать — аспидски скромно, конечно. Я снимал маленькую комнатку, безграмотный на Лос-Анджелесе, а из-за чертой города, ходил на одних равно тех а джинсах, купил старую машину. Жить было интересно, автор был жуть счастливым человеком. Но чувствование замечательной свободы сменялось приступами депрессии. Меня отнюдь не заботило то, сколько о ми говорили на России — предал родину, опозорил высокое профессия советского художника. Просто против всякого чаяния становилось жутко, что такое? я, имеющий столько идей, могущий стаскивать фильмы, сижу минус дела. А эпоха шло… Но рано или поздно проходило безнадёжность — вновь возникала надежда.

Мне нравилось калифорнийское солнце, ветер, океан, новые знакомства. Я чувствовал себя таким молодым! Мне было безвыездно внове, всему должно было ещё научаться — языку, умению себя продавать. Учиться другой породы жизни. Это давало огромные силы. По натуре мы смертный любознательный. Учиться ми было интересно. Я жалел, сколько уехал во сороковник три года. Надо бы в десяток планирование раньше.

В Голливуде ми главный в один из дней повезло, в некоторых случаях Евгений Войт увидел «Сибириаду», ему захотелось, с тем ваш покорнейший слуга написал к него изложение — точнее, переписал ранее имевшийся, гречанки Елены Калейнотис. Его пароходство заключила со мной договор возьми семнадцать тысяч. Это казалось немыслимой суммой. Со мной обращались как бы из творческим человеком нате контракте, поселили на гостинице «Шато Мормон». Об этой гостинице написано закачаешься множестве голливудских мемуаров. Там живут на основном звезды богемы. Отель данный построен во 00-50-е годы, похож нате мрачную крепость, равно во вкусе повествует молва, все, который немного погодя жил — с Битлов прежде Мэрилин Монро, — принимали наркотики.

Отель декадансного стиля, что бы изо английского XIX века. При этом яство неважная, имущество мрачная, моден гостиница был офигенно вследствие славным именам своих былых постояльцев. У Роберта Де Ниро во «Шато Мормон» был непрестанный стриптиз (в нем, кстати, пятью годами в дальнейшем моя особа снимал сцены «Стыдливых людей»).

В случающийся единожды аз многогрешный жил на правах в сне. Сон был неграмотный денно и нощно приятным, подчас аспидски тяжким, хотя всё-таки так же было ощущеньице полета. Уже само то, который автор этих строк сижу во Америке, во «Шато Мормон», пишу изложение со каким-то странным женоподобным греком, выпадало изо какой-либо реальности. Грек был забавный, эксцентричный человек, никак не знаю, идеже возлюбленный сейчас, — возможно, умер ото СПИДа через чрезмерной активности в соответствии с гомосексуальной части. На православную пасху спирт въехал на греческую божий храм для белом коне, свороченный во белую простыню вместе с золоченым терновым венцом получи и распишись голове — этак дьявол намеревался выказать свою страсть для Христу. Соплеменники его порыва далеко не поняли равным образом прочно его поколотили; во тяжелый день возлюбленный заявился про продолжения работы огульно на синяках.

Сознание, что-нибудь во Голливуде у меня уж появилась пес из ним взять хоть какая-то, же работа, придавало сил. Угнетало, правда, что-нибудь все еще всё-таки малопонятно из моей гражданской ситуацией. Дадут ли ми паспорт?

Я ранее ес всегда необходимые на этом направлении шаги. Ранней по весне аз многогрешный съездил во Париж, написал во советское посольство, сколько хочу остаться держи Западе равным образом следовательно прошу соорудить ми вид на жительство сверху постоянное сожительство вслед рубежом. Как исключительно таковский документ получу, соглашаться по части первому вызову возникнуть получи и распишись родину. Очень волновался, отправляясь на посольство, взял от лицом адвоката. Мы приехали, ваш покорный слуга вызвал советника по части культуре, ес ему сие заявление.

— Андрей Сергеевич, с что за сие радости сие вас нужно? Вас ждет Филюха Тимофеевич. Вам хотят одарить картину.

— Вы знаете, — сказал я, — боюсь, что-нибудь как ни говорите ми неграмотный удастся приехать.

— Вас Ермаш приглашает.

— Понимаю, однако в ту же минуту хоть твоя милость аюшки? хочешь неграмотный могу.

— Ну а бери который вас собираетесь пробывать здесь?

— Это мои проблемы. Я своевольно их решу.

Советник изменился на лице.

Смысл стоявшего вслед за этими словами был гляди какой.

Симис объяснил мне, который лещадь совковый правило что до монополии внешней торговли подпадают постоянно граждане подмосковия вслед исключением беспрестанно проживающих вслед рубежом. Этот постановление во моем случае имел наиглавнейшее значение, поелику возлюбленный распространялся да бери торговлю рабочей силой, на книга числе равным образом художниками. В соответствии не без; ним ни одинокий совковый художник, проводящий получи и распишись территории СССР, никак не имел власть бери зарубежные контракты. Другое дело, разве поле его постоянного жительства из-за пределами Отечества… Вырвавшись сверху постоянное жилье из-за рубеж, моя персона избавлялся с подчиненности Ермашу.

Сегодня моя персона в некоторых случаях заглядываю во близкие старые записные книжки. Вот запись: «Я просыпаюсь равно вспоминаю, который существует Филипп. Его факт портит ми жизнь». Запись, наверное, несправедливая. Он был на кромка света малограмотный последний изо управляющих через кинематографа. Просто симпатия порция системы. Это возлюбленная портит ми жизнь. Пусть симпатия существует там, равно система, которой симпатия служит, со ним вместе, а автор этих строк буду находиться здесь. Отдельно ото них. Обойдемся побратим помимо друга.

Сделав объявление на посольстве, моя особа уехал на Америку.

…Я сидел на «Шато Мормон», писал сценарий. Шел проливной ранневесенний дождь. Он продолжался четверик либо — либо высшая оценка недель. Я жил во томище самом номере-домике, идеже умер через чрезмерной дозы наркотиков Евгений Белуччи, знаменательный актер — с годами его братушник Джим снимался у меня во «Гомере равно Эдди». Я сидел один, слушал грохот проливного дождя. Передо мной лежало письмище с мамы, жуть дорогое ми письмище — теперича оно неослабно со мной:

«Мой мимоходом милый Андрон! Это сделано блюдо во этом месяце письмо. Первое отвозил Саша Вишневский. Получил ли твоя милость его? За сии двадцать дней малость прояснилось. Мне, наконец, однако но дали визу. Я ужас успокоилась. Но поеду только лишь от тобой вместе. Я все адски рада, что-то писала тебе блюдо письмище [2] Тебе следует изумительный в чем дело? бы в таком случае ни таким образом пожаловать сюда, летом. Надо бы по сию пору развернуть со «Сибириадой». высокий Васильевич [3] сказал, аюшки? серпастый твоя милость все получишь равно сможешь ездить домой, при случае захочешь. Не отрывайся надолго. Это весть опасно. Нельзя обретаться без участия Родины. Но об этом мы тебе ранее писала много. Позвони ми в качестве кого только лишь приедешь на Париж. У меня вслед тебя до этого времени сухожилие трясутся. 07 апреля 0980 года».

Тут но приписка через папы: «Крайне по-мальчишески отправлять письмецо мне, Ермашу, Сизову при помощи французского дипломата [4] , ясно, ась? однако сие сфотографировано держи что ни есть инцидент [5] . Письма неграмотный переданы, таково равно как твоя милость просил уполномочить их позже того, в качестве кого решишь урок во ОВИРе. Фадеев говорит, что такое? фундаментальный собачка надлежит творить получи и распишись сложившиеся семейные обстоятельства. Вообще а Ермаш поуже знает архи многое насчёт тебе».

Все происходило аспидски непросто. Все было скрыто, словно что нескандально, но…

Я сызнова ощутил страшную пустоту одиночества — ни мамы, ни родных, ни друзей — никого. Навалилась депрессия, так например вешайся. Тогда да появилась на моей жизни Ширли Мак-Лейн. Это симпатия вытащила меня изо сего состояния. Отношения из ней пользу кого меня стали отдушиной, пишущий эти строки нырнул во них.

Началось из того, что такое? Евгений Войт помог ми определить недогляд «Сибириады» — прямо-таки в целях того хотя бы бы, дабы его голливудские коллеги увидели, в почто ваш покорный слуга способен. Собралось куверта тридцать. Дней ради червон давно просмотра ваш покорнейший слуга позвонил Ширли Мак-Лейн.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте.

— Это Андрюша Кончаловский. Вы, наверное, меня безграмотный помните, аз многогрешный вы когда-то приглашал сниматься у меня во «Сибириаде».

— Почему же? Помню.

— Не хотите окинуть взглядом картину? Я ее лихо буду показывать.

— Большое спасибо, но, ко сожалению, безвыгодный смогу. Пишу книгу.

— Ну ладно. До свиданья.

Утром во с утра до ночи просмотра автор этих строк позвонил ей.

— Это мужественный Кончаловский. Сегодня просмотр. Вы невыгодный придете?

— Приду.

Это было неожиданно, по образу оплеуха грома.

Бывают во Лос-Анджелесе влажные дождливые дни, наравне бог затянет, где-то для неделю. Я стою на дверях просмотрового зала. Проезжает машина, следом подает назад. Спускаюсь встретить, во машине Ширли.

— Тут довольно зевок русской картины?

— Да. Я — режиссер.

— Я знаю.

Пустили проекцию, смотрели замечательно, на зале было бессчётно интересных людей. Роль, которую ваш покорнейший слуга предлагал Ширли, на картине сыграла Гурченко — сыграла прекрасно, остальной экой роли, думаю, у нее сильнее никак не было. Когда Ширли увидела юную Тайку — Кореневу, симпатия без труда со стула упала через смеха — до такого типа степени поражена была сходством.

После просмотра немалый компанией собрались исходить во ресторан.

— Ширли, айда со нами!

— К сожалению, пишущий эти строки занята.

— Я ко вас с течением времени подойду, — сказал моя особа остальным. — Мы шелковица поговорим немного.

Мы проговорили один со половиной часа, никак не выходя с зала. Курили (в оный приём ваш покорный слуга закурил, ежели и ранее давно перед сего бросил). Когда Ширли чем-то увлечена, об этом может апострофировать кого часами. Уже потом, живя вместе с ней, ваш покорный слуга безграмотный был в состоянии продумать ее привычку, уходя изо гостей, бездействовать во коридоре минут объединение сорок. Уходи либо сиди во комнате, что у двери стоять!

Домой автор вернулся вполне обалдевший — ото общения со ней, с ее вопросов насчёт России. Оказалось, симпатия первоклассно осведомлена что касается нас, в области взглядам — изнаночная либералка. Забавно, же наша сестра могли приобщиться вслед пятнадцать полет впредь до этой встречи.

Когда аз многогрешный впервинку приехал на Америку на 0969 году не без; «Первым учителем», ми устроили ошибка на академии, пришел Уоррен Битти, молодой, красивый, на широкополой шляпе, брючонки клеш. Я околесица об нем отнюдь не знал, «Бонни равным образом Клайд» между тем вновь безвыгодный видел. Ему бог желательно не без; советскими познакомиться. Он спросил:

— Вы чего-нибудь хотите?

— Хочу искупаться.

Я мечтал покупаться во океане, думал: Лос-Анджелес, рядышком Мексика, Тихий океан, тепло…

— Б океане упиваться один раз отнюдь не очень…

— Нет, ми охота во океане.

Он привез меня равным образом мою переводчицу получи пляж, во Санта-Монику. Потом, бегая каждое утро до этому пляжу, аз многогрешный почасту вспоминал оный день: туман, Уоррен Битти во огромной красной машине…

— Что, что правда будете купаться?

— Ну да, буду, архи хочу искупаться.

— Но допускается а скупаться на бассейне.

— Где?

— У моей сестры. Можем теперь а ко ней поехать.

— Нет, на бассейне невыгодный хочу.

Я о ту пору да понятки отнюдь не имел, что-то голос согласен насчёт бассейне во доме Ширли Мак-Лейн, аюшки? симпатия — инокиня Уоррена Битти равным образом что-то и оный и другой они одинаково сдвинуты в социалистических идеях…

С Ширли так тому и быть сверху нижеследующий будень покушать вместе. Пошли кайфовый запошивочный кухмистерская получай Сансет-бульвар. Денег на карманах было во обрез, невыгодный знал, хорош ли. Платить потребно был я, иного себя далеко не представлял.

Этот фрэнчовый кабак ваш покорный слуга сделано знал: один раз автор сих строк с годами от Элтоном Джоном пытались пережрахать дружище друга — куражились. Нас познакомил Евгений Войт. Элтону Джону было небезынтересно со мной узнать — вместе с единственным русским в во всех отношениях Голливуде.

После обеда автор от Ширли бесконечно гуляли, шутили, было беда весело. Говорили относительно переселении душ да прочем подобном — возлюбленная по всем статьям сим ужас интересуется. Есть лица, которые в соответствии с необъяснимым причинам кажутся родными, некоторые люди правильно беспричинно а непостижимо кажутся чужими. Лицо Ширли изначально ми было родным.

— Приезжайте ко ми бери дачу во Малибу. Посидим нате пляже, — сказала она.

— Когда?

— Завтра.

Назавтра была суббота.

— Хорошо. Тогда моя особа возьму не без; с лица кеды, хочу побегать.

— Конечно.

Малибу — артистическая лепрозорий в берегу океана, севернее Лос-Анджелеса. Здесь живут до сей времени звезды. Красиво важно — Малибу! Есть ликер из таким названием — «Малибу».

У Ширли скромный, несмотря на то равно хватит внушительный изба для океане. Старый. Не ужас ухоженный. Она предложила ми остаться ночевать. На нижеприведённый день, когда-когда аз многогрешный собрался уезжать, возлюбленная сказала:

— Не хочешь испробовать обитать вместе?

Вот момент, когда-когда хоть в гроб ложись инвентаризовать испытанное ощущение. Что это? Шок? Обрыв? Падение? Ширли Мак-Лейн! Она ми аспидски нравилась — просто-напросто что женщина, аж буде нечаянно забыть, зачем возлюбленная великая актриса. Я далеко не долготно думал.

— Почему а малограмотный попробовать?

С сего момента пишущий сии строки стали обретаться вместе. Как хозяин равно жена. Мне необходимо было кругом прикрывать ее, симпатия куда бессчетно ездила. К тому времени автор этих строк закончил изложение к Джона Войта, равно оный пытался обнаружить денежки получай его постановку. Это было нелегко. Я снова-здорово стал безработным.

Вокруг каждой звезды существует какое-то сумма людей, рядом ней пасущихся да кормящихся. Я в качестве кого бы попал на ту но когорту, нежели вызвал неблагосклонность для себя ее окружения. Вроде в качестве кого бы появился новоявленный человек, покушающийся возьми их кусок.

В сие эпоха ваш покорнейший слуга выпивал с головы день-деньской — ото возбуждения равным образом оттого, зачем активизация должно было погасить. Я вел себя, в качестве кого расейский любовник. Часто ревновал Ширли, особенно когда-никогда выпивал. Ее сие веселило. Она — душа в соответствии с натуре архи независимый, всю общежитие была независима, симпатия — американка, самоуправление во природе американцев.

В своих воспоминаниях симпатия жуть целый ряд написала, в чем дело? такое Россия. Российская Федерация ей открывалась помощью меня.

По натуре моя персона в свой черед особа независимый, улаживать путем Ширли свою карьеру ми равно во голову малограмотный приходило, автор этих строк равно самовольно себя считал звездой, добро бы было ясно, в чем дело? во Америке моя персона никто.

И глядишь пишущий эти строки погружаюсь на всецело противоположный мир. С кем всего лишь моя персона неграмотный обедал, вместе с кем невыгодный общался! Фрэнк Синатра, Бинг Кросби, Дин Мартин, Мишаня Барышников, Барбра Стрейзанд, Калвин Клайн (сейчас только-только ли безвыгодный нате всех московских улицах висит объявление его знаменитых джинсов), Лари Хэгмен (мистер Джей Ар, гласный всей Америке за «Династии» — знаменитому сериалу с жизни нефтепромышленников), фортепианист Либераччи. Это был разный сковородка — элита, собиравшаяся в премьеры равно приемы. Особенное действие производили звезды 00-50-х. Джин Келли, любопытный танцор, истинный джентльмен, степенный, старомодный, элегантный, возлюбленный куда прелестно ухаживал из-за женщинами. Кэри Грант. Все они говорили получай бостонском английском, одевались консервативно, ездили получи «роллс-ройсах». Стареющие звезды, реноме 00-х…

Очень странное чувство — неожиданно попасть, ну да единаче с отчаяния безработицы, на проживание американской суперзвезды, лупиться окружающий подсолнечная поуже внутри этой жизни. Полагаю, безграмотный не так странное впечатленьице производил пишущий эти строки получи моих новых знакомых — какой-то самодержавный режиссер, ради которого Ширли говорила, почто симпатия адски талантлив. «Если бы ваш брат видели его картины!» Никто, конечно, ни одной отнюдь не видел. Да да суммарно РФ почти не для того всех них была чем-то чрезвычайно непонятным, далеким.

Я пытался работать. Писал чтобы Ширли сценарий, получалось интересно, из отличной с целью нее ролью. Она выступала по части всей Америке. Мы бессчетно в один из дней ездили на Нью-Йорк, жили на Лас-Вегасе, на Неваде, возьми озере Тахо. Почти кажинный сумерки моя персона ходил для ее шоу. Приятно было пребывать на самой лучшей ложе, из ледяным мартини на руке, заслушаться ее пение.

— А сейчас мы пою, — отдельный раз в год по обещанию несомненно говорила она, — на мои сладкого медведя.

Никто на зале безвыгодный знал, почто голос об мне.

Странно было затем идеологического отдела ЦК, за Ермаша равным образом Романова попасть на эпицентре шоу-бизнеса, во Лас-Вегасе, замечать гангстеров, подъезжающих для игорный дом для шикарных лимузинах около охраной полицейских машин из мигалками. Все казалось сном, таково на жизни отнюдь не бывает. Сон был равно неожиданным, равным образом интересным. Так равным образом подмывало себя ущипнуть: «Я сие либо — либо малограмотный я?»

Мы приехали со Ширли на город на берегах Сены бери смычка вместе с мамой. Ее позднее мой отъезда растянуто никуда безвыгодный выпускали. Она стала невыездной. В конце концов в соответствии с ходатайству отца дали визу, ради симпатия уговорила меня вернуться.

— Знаешь, — сказала симпатия подле встрече, — автор этих строк неграмотный буду тебя уговаривать. Ты обязан жительствовать так, во вкусе тебе хочется. Слава Богу, ась? ми позволили со тобой встретиться.

Советским послом закачаешься Франции если на то пошло был Червоненко, возлюбленный говорил маме:

— Хорошо бы ваша сестра получай него повлияли. Что в этом месте Андрею делать? Он неграмотный работает. Мы ему тута но дадим работу.

«Вернуться? — думал я. — Успеется! Вернусь, когда подопрет поуже так, зачем захочется сделаться нате колени средь Красной площади, завязать для маркоташки рубаху равным образом закричать: "Виноват, бл…! Простите!" Обратный квитанция у меня временно единаче есть».

Мама, наверное, ревновала меня для Ширли. Помню, рано или поздно я собрались черт знает куда мчаться вместе, симпатия сделала так, ради Ширли опоздала получай поезд, сказала ей неграмотный ведь пора отправления, далеко не так направление.

Ей бог желательно являться со мной вдвоем, только лишь вдвоем…

Снимать во Голливуде кинокартина так же невыгодный получалось. Я преподавал на университете Пепердайн, зарабатывал какие-то гроши.

Заработанное тратил для обеды не без; Ширли. Когда наш брат шли во ресторан, платил я. Кто-то следом написал, почто моя персона жил в ее содержании. Ладно! Мне-то самое лучшее знать, наравне получи самом деле было. Я далеко не приближенно воспитан. Я — мачо (мексиканское слово, значащее «мужчина»), держи Востоке наша сестра всё-таки — мачо, автор сих строк платим следовать женщину. Для нас сие нормально, естественно. Ширли знала, аюшки? денег у меня нет. Но ей было адски приятно, что-то плачу я. Как бы ведь ни было, сидит без гроша угнетало, злило.

Я смотрел, как бы работает Ширли, да далеко не был в состоянии безвыгодный обвораживаться ею. Видел ее стертые перед гости ноги, видел, как вложено во каждое ее тусовка труда, сил души. Она работала от двух впредь до десяти — ежедневно. Потрясающая работоспособность!

Я снова далеко не освоился не без; языком, преподавал нате ломаном английском, же было цирк да и только да весело. Все казалось прекрасно, нуль плохого далеко не могу вспомнить. Словно бы весь сие происходит невыгодный со мной, весь сие — на сказке. К нам приходили гости, первые звездные имена Америки. Но который моя персона был с целью них? Любовник Ширли, жиголо. Красивый, славный русский. «Стар-факер», очищать такое ходовое во Голливуде слово, на русском переводе будет грубое, верно равным образом по-английски безвыгодный чрезмерно уважительное. Кто равно сколько с годами знал о мне, помимо того, что такое? ваш покорнейший слуга сплю вместе с Ширли? Американцы считали, в чем дело? из ее через автор пытаюсь свершить себя карьеру. Долгое промежуток времени ваш покорный слуга безвыгодный задумывался, как бы воспринимаюсь со стороны. Для Ширли моя особа был попросту человек, так ваш покорнейший слуга но исключая общем равным образом режиссер, у меня свое имя, своя судьба, родной путь.

Бесконечно сие держаться неграмотный могло. Я сказал Ширли, зачем со меня хватит.

Попав во коренной раз, во 0969-м, во Калифорнию, ваш покорнейший слуга знал, зачем сие мои мир, выше- рай, ась? моя особа после этого буду жить. В голливудских домах специальный полусладкий аромат — душок влаги, прелых, числа присест промокавших да высыхавших ковров, пропитанного океанской вплавь дерева, сырого песка, смога, выхлопных газов равно цветов. Запах Голливуда. Я ужас люблю солнце, океан. Конечно же, сие рай.

И нечаянно постоянно отсюда следует чужим, ненужным. Стало жутко страшно, что-нибудь малограмотный увижу Москвы, мамы, близких ми людей, живших нет слов ми до сей времени сие время. Мне было адски плохо. Слезы нечаянно подступили для горлу.

Ширли ахти верит на реинкарнацию, округ нее неустанно были ясновидящие, медиумы, устраивались культовые собрания.

Легкость, не без; которой Ширли приняла расшивка ютиться со мной, по образу моя персона затем узнал, объяснялась тем, аюшки? какой-то отгадчик сказал ей, что-нибудь на настоящий число симпатия встретит человека своей жизни. Приехав получай мои просмотр, возлюбленная еще знала, зачем наш брат будем вместе. Она да впредь до этих пор убеждена, ась? куверта ее жизни — я, я воплощение двух существ, любивших союзник друга на своих прежних воплощениях.

Однажды автор сих строк стояли перед душем, нате нас лилась вода, Ширли стала барабанить об реинкарнации, ваш покорный слуга смотрел получай ее ряшка равно нечаянно во всех отношениях существом ощутил, ась? эту женщину знаю бесчисленно сотен лет. Ее рожа давнёшенько преследовало меня. Мне век нравились бабье такого типа: рыжие, широкоскулые — Коренева, Гурченко, Мария Мериль, которую называли французской Ширли Мак-Лейн. У меня ее мурло — вылитая Ширли.

В оный миг, от случая к случаю наша сестра стояли около душем, меня абсолютно, до самого мурашек, перед дрожи пронзило сие ощущение нашего давнего безусловного родства. Это было имущество высокой энергетики, потрясение, которого в жизни не безграмотный забуду.

С собою у меня были двум аспидски дорогие ми барахло — старуха Библия равно иконка, которую дала ми вместе с на лицо мама. Уходя, моя персона сказал:

— Самые дорогие мои имущество оставляю тебе. Совсем на днях моя персона позвонил Ширли.

— Ширли, у тебя сохранилась мамина иконка? Можешь ми ее вернуть?

— Конечно. Она у меня. Обязательно тебе ее отдам. Пятнадцать парение погодя иконка вернулась ко мне. А о ту пору ваш покорный слуга взял чемоданишко равно ушел бери улицу. В кармане было пусто.


НАСТАСЬЯ

Я по старинке сидел кроме работы, как ни попало зарабатывал преподаванием. Стать который раз режиссером ми помогла Настасия Кински. Ее звездочка исключительно всходила. Она любила мои картины, видела «Сибириаду», для тому времени уж снялась во «Тэсс». Мне предложили вместе с ней произвести спектакль, «Чайку» (потом на спектакле Заречную сыграла Жюльет Бинош).

В Лос-Анджелесе я однова заметано встретиться. Помню, во вкусе ваш покорнейший слуга шел сверху сие стрелка на ее современный гостиница «Шангри-Ла» на Санта-Монике. У отеля стояли дорогие машины. «Как только лишь сниму картину, — думал я, — враз куплю себя недавний автомобиль, вишь может статься этого». Моя старенькая «тойота», которую подарил ми моего приятель, кинодраматург Дэвид Милч, сломалась.

Дэвид Милч — фигура, заслуживающая отдельного рассказа — яркая личность, сценарист, созидатель самых популярных телесериалов, таких, в духе «Хилл-стрит блюз» равно «Нью-Йоркский полицейский», зубы проел в области Достоевскому равно самоуправно игрок.

Я хотел чуток приударить вслед за Кински. Из сего ни ложки далеко не получилось. Однажды пишущий эти строки обнял ее, сие было бери океане. Подошел кзади равно обнял, сие длилось общем секунд пять, только их хватило, в надежде почувствовать, что-нибудь ни аза отнюдь не получится. Биотоки у нас, наверное, разные. Но взаимоотношения сложились жуть хорошие.

В пору нашей встречи во отеле «Шангри-Ла» пишущий эти строки был нищим, во кошельке — стодолларовая бумажка, равно все. Прикинул. Ста долларов нате банкет со Кински чаятельно хватает, наша сестра идем во ресторан. Глядя во меню, озабоченно гадал: «Что возлюбленная закажет?» Такие в таком разе были у меня веселые времена…

Разговор зашел касательно спектакле, каковой пишущий сии строки будем дружно делать.

— Ты когда-нибудь снимешь со мной картину? — спросила она.

— Ну конечно, сниму.

— Когда? Когда ваш покорнейший слуга ранее состарюсь?

— Пока у меня кто в отсутствии никаких идей для того фильма не без; тобой.

За годы безработицы ваш покорный слуга написал небольшую толику сценариев, которые ни почти каким видом неграмотный был в состоянии пристроить. Среди них была да «Река Потудань» в области Андрею Платонову. Экранизировать нынешний очерк мы задумал ахти давно, вновь на середине 00-х. Первый раз, когда-никогда возникла буква идея, пишущий эти строки предложил ее Юрию Клепикову, сценаристу «Аси Клячиной». Помню, по образу сейчас, наш брат айда до нынешней Поварской, тогдашней Воровского, мимо Союза писателей.

— Вот неравно бы позволяется было стащить «Реку Потудань»! — говорю я. — Не разрешат а вовеки на жизни!

Пятнадцать парение погодя задумка буква стала сценарием, некоторый автор этих строк написал вместе с Жераром Брашем, классиком французского кино, автором «Тэсс», «Битвы вслед огонь», сценариев французских картин Иоселиани. Писался план на Изабель Аджани, симпатия согласилась сниматься, же никак не дали денег. Все с подачи слуха, зачем аз многогрешный — ходок КГБ.

— Вообще-то, — говорю автор Кински, — у меня очищать сценарий. Но мы писал его неграмотный пользу кого тебя.

— Расскажи. Я рассказал.

— Я хочу сие играть! — Она просто-напросто не без; ума сошла, приблизительно спирт ей понравился.

— Но сие безвыгодный пользу кого тебя. Я писал ради Изабель, — говорю я.

— А автор неграмотный смогу сыграть? — обиделась она.

— Нет, ты, конечно, можешь…

Буквально во сии пора появился «Тайм» из ее портретом сверху обложке, сие было пропуском во карьеру, признанием статуса популярный звезды.

Мы поехали во Канн торговать сюжет, меня свели не без; продюсером Менахемом Голаном, некто назначил ми стрелка у себя на номере. В восемь утра автор пришел для нему, дьявол сидел на трусах, брился во ванной. За десятеро минут ваш покорный слуга выложил огульно сюжет, заодно изобразив во лицах душевные страдания героев — играл вслед за всех. Не дослушав до самого конца, Менахем сказал:

— Идите книзу равным образом подписывайте контракт.

Случилось немыслимое! Единственное условие, им поставленное, — выпить чашу манипуляция изо Югославии, идеже автор собирался снимать, на Америку.

— Идите, подумайте, выпейте кофе. Если согласны, автор этих строк подписываю.

Я езжай вниз. Не хотел пусть даже воображать — пьяный был перепахать что-то желать возьми который угодно. Три лета не принимая во внимание работы! Единственная раздумье была: «Боже! Куплю себя благопристойный автомобиль!» Без колес на Лос-Анджелесе туго — общественного транспорта, равно как такового, после весь нет.


СНИМАЮ АМЕРИКАНСКОЕ КИНО

То, что-то Кински захотела выступать цена во картине, способствовало созданию круглым счетом называемого пэкеджа, так снедать пакета — сценарий, режиссер, актриса. Вскоре донесение пополнился Джоном Сэвиджем, архи известным актером, возлюбленный играл на «Волосах» Милоша Формана, во «Охотнике получи и распишись оленей» Майкла Чимино. Сэвидж прочитал прогноз равно бог захотел сниматься. Затем добавился Берт Ланкастер, ему понравилась место отца героя. Проект обретал совершенно больше жизненный вес. Впоследствии Ланкастер сниматься никак не пелена — ему сделали операцию возьми сердце. Вместо него сыграл неувядаемая слава Митчум, равным образом шестивершинник первого разряда, вещь кажется американского Крючкова, спирт снялся на ста фильмах, на томишко числе равным образом на «Дочери Района» да «Крыльях войны», роскошный тускло-серый лев. Потом появился Кит Кэродин. Есть такая знаменитая актерская семья: отец, Евгений Кэродин, снимавшийся до этого времени во «Дилижансе» Джона Форда, равно три его сына, постоянно актеры. Старший играл у Бергмана на «Змеином яйце», во «Кун-фу», Кит получил «Оскара» из-за проведение роли певца да песню на «Нэшвилле» Роберта Олтмена.

Продюсировала «Возлюбленных Марии» шарашка «Кэннон», Менахем Голан владел ею с со своим кузеном Йорамом Глобусом.

«Возлюбленные Марии» имели маленький смета -2 миллиона 000 тысяч долларов. В в таком случае момент средняя холст во США стоила ото пяти поперед семи миллионов. Дорогие — сильнее пятнадцати. «Тутси» стоила 02 миллиона.

Деньги получи и распишись картины никак не непременно идут через главных голливудских компаний. Происхождение их может бытовать самое разные разности — равным образом ото лас-вегасского игорного бизнеса, равно с мафии, да ото нефтяных компаний. Но ужак от случая к случаю тратишь денежки мафии, ведь ответ шелковица особая — народ немного погодя серьезные, шуток малограмотный понимают.

Рассказывали занятную байку для то, вроде Коппола снимал «Коттон-клаб» нате денежки мафии. Это кинофильм об джазовых музыкантах, об временах сухого закона, насчёт мафии. Согласился возлюбленный нате эту постановку, вследствие этого аюшки? фильму дали жуть большущий смета — 04 миллиона. Отношения вместе с продюсером складывались неважно, посуленный задаток ему никак не заплатили.

— Ладно, — сказал Коппола. — Вы ми невыгодный платите — автор малограмотный выйду сверху съемку.

В оный а с утра до ночи около отеля около со ним остановился лимузин.

— Вы Коппола?

— Да.

— Я ваш внушительный поклонник. Сядьте, пожалуйста, ко ми во машину. Вы не мудрствуя лукаво малограмотный представляете, во вкусе ваш покорнейший слуга люблю ваши фильмы! Какая замечательная объяснение у вам во «Крестном отце», при случае Майкла везут при помощи Бруклинский боровок нате свиданка не без; полицейским! Классная сцена!

Он под строжайшим секретом нагнулся ко Фрэнсису и, глядючи во глаза, проговорил:

— Должен вы сказать, что, если бы нонче позже трех часов вам малограмотный появитесь сверху съемке, в ночное время вам сбросят не без; сего самого моста. Имейте во виду.

Через двоечка часа Коппола был нате площадке. 04 миллиона с Лас-Вегаса — уловка серьезная. Мафия знает, равно как работать. Шутки из ней плохи…

Каждый съемочный воскресенье «Коттон-клаба» стоил 05 тысяч долларов. У меня возьми «Возлюбленных Марии» — 00 тысяч. Когда мы закончил съемки бери двуха дня сначала срока, мои продюсеры были крепко удивлены. Они, наравне да совершенно во Голливуде, считали, почто во России деньжонки ни одна душа счислять неграмотный умеет…

Стратегия кинокомпаний может зиждиться для разных принципах. Независимая кинокомпания знает, что-нибудь вместе с низким бюджетом менее риска, режиссеру тутовник лишше возможностей на художественного поиска. Хозяева «Кэннона» надеялись, что-нибудь близ таком сценарии равно режиссере со репутацией звезды пойдут сниматься равно после небольшие деньги. И со звездами, в качестве кого выяснилось, дозволяется фотографировать низкобюджетные картины.

Монтажницей у меня работала дочка режиссера Алана Пакулы, практиканткой — станция писателя Уильяма Стайрона.

На «Возлюбленных Марии» автор работал так, на правах предварительно сего ни в жизнь на жизни далеко не работал. В Америке умеют поднимать с людей все, досуха.

Группа работала полдюжины дней на неделю, ваш покорнейший слуга — семь. Рабочий воскресенье группы — дюжина часов, ни что касается каких опозданиях невыгодный может являться равным образом речи. Вылететь со студии попроще простого: малограмотный хотите нести записки и заботы — придет другой. До свидания. Двенадцать часов — сие у группы, у меня — пятнадцать, три часа нате репетиции, получи и распишись отсмотр материала. Напряжение непередаваемое. Как во профессиональном боксе. Словно всего-навсего ась? поднялся с нокдауна. Какие-то народище кричат на лицо, машут полотенцем. Давай! Гони дальше! За сороковник неудовлетворительно дня сложная актерски картина, не без; массовкой, ей-ей ко тому а уже мера происходит во 0945-м, автомобили, костюмы, атрибут — всё-таки необходимо было взяться с того времени. По замыслу сие чем-то достоит было составлять эвентуально сверху «Последний сеанс» Питера Богдановича, всего лишь образ никак не черно-белое, а хоть сколько-нибудь цветное.

Я снимал во трогательном маленьком городке, подле через Питтсбурга, мичиган Пенсильвания. Хотя аз многогрешный да перенес манипуляция во Америку, вроде обещал Голану, да героями по сию пору равняется есть югославов. В Америке бездна разных национальных общин — итальянцев, китайцев. Сербов разом распознаешь сообразно знакомой мелодике славянской речи, по части песням. У меня на основной число съемок в соответствии с случаю их основания был заметный ушла на базу — сербы пели, танцевали, выглядело все, равно как на нормальной столовке где-нибудь получи Украине — железные стулья, зелено рекой. Том Лади, после двуха дня приехавший ко мне, сказал:

— Не ожидал, зачем твоя милость среди Америки устроишь себя Россию. Вылитая «Ася Клячина».


ЕВРЕИ, ПРИНОСЯЩИЕ ПЛОХИЕ НОВОСТИ

В Голливуде сложнейшие распорядок игры, уразумевать их нужно годами. Мне сие растянуто неграмотный давалось. Конечно, решают всегда личные контакты, связи не без; людьми. Нужно состоять держи виду, без просыпа безвыгодный водку, а минеральную воду, улыбаться, крутиться для приемах, с целью в оны годы наконец-то достичь того, ко чему ваша милость стремитесь. Я-то думал, который совершенно решает поэтический беспорядок замысел, который-нибудь ваш брат предлагаете. Оказалось, зависит ото него самая малая кусок успеха.

В Голливуд моя особа попал по причине аутсайдерам. Сначала сие был Евгений Войт, знаток замечательный, но, стойком скажем, отнюдь не голливудская личность, по мнению правилам Голливуда спирт неграмотный живет. У него был соглашение не без; «Коламбией».

Менахем Голан равным образом Йорам Глобус равно как были аутсайдерами империи грез. Их дуэт вспоминаю без дальних слов хоть вместе с некоторым чувством ностальгии. Это были мощные пробивные парни. Начали со фильмов на Израиле, в дальнейшем основали крутую американскую компанию, делавшую восемь-десять фильмов на год. На родине их весьма никак не любили, на Америке называли «бед ньюс джюс» — «евреи, приносящие плохие новости». В те времена, нет-нет да и ваш покорный слуга вместе с ними познакомился, они быстро росли, набирали мощь, приобрели яруча кинотеатров на Лондоне, собирались ажно разбирать студию.

В профессиональном кругу ко ним относились пренебрежительно, называли шлокмайстерами — делателями дряни. Они точно гнали целый короб коммерческой макулатуры, фильмов серии «Б». Скажем, ежели имел достижение «Отряд» Оливера Стоуна, полдюжины «Оскаров» равным образом бокс-офис, они неукоснительно запускали «Командир отряда»; разве имел признание «Терминатор», они тута а делали «Экс-терминатор». Все во вкусе во фильмах-оригиналах, помимо качества — оно было внизу критики. Если бывало какое-то нашумевшее событие, они тогда но хватались вслед данный кинодокументальный сюжет. Обходятся такие картины недорого, отнюдь малограмотный хоть лопни отправляться от ними для америкосовский рынок. В Америке — двести миллионов зрителей, на мире — банан миллиарда. Продажа куда-нибудь на Латинскую Америку другими словами на Африку всё-таки окупит.

Но возле во всем книга что до Голане-Глобусе не запрещается высказать несть доброго. Они принимали решения быстро, равно решения сии частенько были беда стоящие. Делали они далеко не только лишь дрянь. Они дали вероятность сместить первую американскую картину Барбэ Шредеру, каковой немедленно заметная количество на Голливуде. Правда, пуск его они медленно мурыжили — власть купили, а картину готовить малограмотный торопились. После семи месяцев ожидания Барбэ сказал:

— Не хотите швырять картину — верните права.

— Нет, нет, единаче подождите.

— Ждать отнюдь не буду. Завтра автор этих строк приду для вы из журналистом, для ваших глазах отрежу себя перст да брошу его вы на лицо.

Шредер — гельветический бош Со свойственной немцам пунктуальностью симпатия явился, принес скальпель, новокаин, шприц, разложил инструменты получай салфетке на приемной у Голана. Фотограф из аппаратом был туточки же. Барбэ посмотрел получи и распишись часы: минус четверти час.

— Через пятнадцать минут, казаться во час, — сказал он, — моя персона сделаю себя новокаиновую блокаду, затем буду колоть палец.

— Что происходит?! -закричал Менахем секретарше. — Почему они здесь? Что они делают?!

Картину пришлось запустить.

Менахем любил громкие скандалы, эффекты держи публику. Из-за сего со многими возлюбленный поругался. Они отлично от Дастином Хоффманом, что-нибудь оный полноте у них сниматься, — соглашение подле этом было одно:

— Ни безраздельно душа во мире никак не принуждён понимать об этом, на срок ваш покорный слуга безвыгодный начну у вам сниматься.

Что равно было фиксировано на контракте. Но Менахем со свойственным ему нетерпением во следующем а номере журнала «Голливуд репортер» поместил огромную собственную фотографию равным образом огромную фотографию Хоффмана не без; подписью: «Добро заявиться на взяв семь раз «Кэннон». Контракт здесь а рухнул. Подобных случаев была масса. Менахем легко во силу своей натуры, а по части знаку Зодиака спирт Лев, далеко не на состоянии замедлять близкие эмоциональные порывы.

Голан равным образом Глобус дали стащить кинолента Ивану Пассеру, дали допустимость сделать первые шаги во режиссуре классику американской литературы Норману Майлеру — экранизировать близкий близкие отношения «Крутые ребята носят всего лишь черное». Это был его главный равным образом единственый фильм.

Немало нынешних голливудских звезд начинало у них свое восхождение. Шэрон Стоун впервинку появилась в экране во картинах «Кэннона», снималась тем временем вслед за копейки, ни один человек невыгодный интересовался, лакомиться ли у нее какие-нибудь актерские пар — видели на ней попросту красивую шиксу (шикса — еврейское слово, во Голливуде им называют содержанок, почему-то, на правах правило, крашеных блондинок). Менахем, как бы да подавляющая голливудских продюсеров его возраста, блондинок обожал. Забавно было смотреть его где-нибудь держи фестивале. Рядом из ним сидела его очаровательная очкастая новобрачная из четырьмя их дочерями. А в круглых цифрах с годами во кулуарах ходила получи и распишись высоких каблуках очередная титькастая блондинка, которой некто обещал значимость на своем очередном фильме. Феллиниевский образ!

В «Кэнноне» снималась Кэтрин Хепберн, Фэй Данавэй, Роджер Мур, Брук Шилдс; Чак Норрис на пяти картинах, Сталлоне снялся во «Хэндрестлинге», картине возмутительно бесхудожественной. Кассаветис на них снял картину.

Широко известна предание ради условия Менахема не без; Годаром держи постановку «Короля Лира». Контракт был написан для бумажной салфетке, равным образом никак не нате пустяковую сумму — леодр долларов. Миллион Годар взял, картину беспричинно да безграмотный снял. Какие-то съемки были, снимался Вуди Аллен, покамест какие-то звезды, хотя накануне конца равно по соседству малограмотный дошло.

Менахем запускал проекты быстро, легко, решительно, у меня со ним никаких проблем никак не было. Я снимал, как бы хотел. Платили они ми немного, однако за давали редкую во Голливуде свободу. Менахем любил кино: деньжата симпатия в свою очередь любил, только кино, на крест с многих иных во Голливуде, любил далеко не меньше. «Кэннон» была шатия веселая, бойкая, ее хозяева пуще походили возьми израильских герилл, ребят от автоматами, нежели получай серьезных деловых людей. У них был занимательно непримиримый дух. Их невыгодный любили во Голливуде, во Европе — Париже, Лондоне. В них видели выскочек.

Сколько злых слов было написано для мои картины лишь благодаря этому (убежден на том), сколько они сделаны во «Кэнноне». Сними пишущий эти строки их на какой угодно непохожий компании, такого бы отнюдь не было.

Я чувствовал неприязненность связи ко ним. Помню, от случая к случаю вышел «Поезд-беглец» равным образом получил три номинации получай «Оскара», Менахем сказал:

— Вот увидишь, «Оскары» будут наши. Иван Войт пунктуально получит.

— Поспорим, что такое? невыгодный получит. — Я был уверен, равно то есть через того, который симпатия снялся во «Кэнноне», у каких-то нуворишей, проходимцев изо Израиля.

— Спорим держи тысячу долларов. Ты эту тысячу отдашь ми однодолларовыми купюрами, моя особа ими оклею стену вслед с лица на кабинете, буду во всем говорить, что-то сие Кончаловскии ми проиграл. Мы «Оскара» получим.

«Оскара» да мы не без; тобой никак не получили, тысячу долларов симпатия ми круглым счетом равно неграмотный отдал. Когда сия сборник выйдет изо печати, пошлю ему экземпляр. Пусть вспомнит.

Когда Менахем приехал на узловой однажды вкруг себя взирать очами данные «Возлюбленных Марии», как часы путем высшая оценка минут симпатия сказал:

— Это фантастика.

Он был во восторге, в большинстве случаев вовеки безвыгодный вмешивался на то, аюшки? моя особа делаю. У меня не без; ним были взаимоотношения любви-ненависти, да мое кинематография дьявол весть любил. Каждый раз, если ваш покорный слуга монтировал картину, спирт заявлял:

— Всё. Картина смонтирована.

— Менахем, сие всего первая прикидка.

— Спорим получи тысячу долларов: не более того, что такое? отселе дозволяется вырезать, — десятеро минут.

— Отсюда необходимо рвать сороковуха минут, а может, да час.

— Ты из ума сошел! У тебя синь порох отнюдь не получится.

Это был однозначный общеизвестный ми на Голливуде быль отношений посередь продюсером да режиссером, рано или поздно постановщик хотел резать, а создатель — доставлять. Однажды заполночь симпатия позвонил мне:

— Андрей, твоя милость вырезал эту сцену! Я тебя беда прошу, вставь ее назад, возлюбленная куда хороша.

Редкие, редкие взаимоотношения…

Когда моя особа готовился становить «Дуэт про солиста», Голан дал ми свобода бери любые переделки сценария. Главную значимость аспидски хотела представить Фэй Данавэй. Сценарий был написан ее мужем, ужас модным лондонским фотографом. Мне план безграмотный понравился. Фэй позвонила ми на Лондон, просила отправить в рот ее. Я рассказал ей, в чем дело? собираюсь выменять во сценарии.

— Это меня невыгодный устраивает, — сказала она. — Я безвыгодный буду сниматься.

Она была весть привержена психоанализу, а автор собирался действовать картина абсолютно невыгодный что до психоанализе.

Я отправился на город ангелов равным образом встретился от Джули Эндрюс. Замечательная актриса, голливудская звезда, памятная во всем соответственно «Мери Поппинс» равно «Звукам музыки». Много играла во картинах своего хатун Эванса, автора комедийного сериала относительно французском детективе Клузо вместе с Питером Селлерсом.

Я сказал ей:

— Джули, одно условие. Никакого грима.

На не уходи возлюбленная застыла. Голливудской звезде, приближающейся ко пятому десятку, сулить такое отнюдь не просто. Мейк-ап на Голливуде — материал до боли уважаемая.

— Никакого грима, равным образом аз многогрешный буду весть радоваться от вами работать. Прыгайте, по образу во горящую смолу.

Она, наконец, кивнула во примета согласия. Это убедило меня во ее готовности получай все. Крайне важно, в отдельных случаях актёр согласен во работу, никак не ставя условий.

Опять позвонила Фэй. Сказала:

— Я передумала.

Было ранее поздно. В эту картину возлюбленная безвыгодный попала, одна изо самых интересных женщин да актрис американского кино.

Потом ваш покорный слуга от Фэй виделся во Лос-Анджелесе, в некоторых случаях симпатия со Мики Рурком снималась во картине Барбэ Шредера насчет поэта Бродского, никак не Иосифа, а другого, американского битника. Меня несложно завели тама вглядеться получи и распишись съемки. У Мики Рурка, поднимающейся во ту пору звезды, всегда шуршики были во крови. Все порядком дублей возлюбленный солидно бил дверь. Можно было обеспечить плита изо специального пластика, безвыездно было бы недурственно равным образом бери экране нисколько безвыгодный заметно. Но симпатия сказал:

— Буду аплодировать по-настоящему.

Среди американских актеров стоит распространена такая жертвенная теория работы — который свыше себя изувечит, аж черт знает что словно моды в это. Работают никак не сверху технике, а сверху безусловной реальности.

Мы сидели вместе с Фэй, вели ни плошки безвыгодный значащую беседу, испытно избегая больного вопроса — ее «отставки» с роли на моем фильме…

В 0985 году, со временем показа «Возлюбленных Марии» получай фестивале на Венеции, я из Голаном возвращались одним да тем а рейсом на Америку. Он летел на первом классе, автор кайфовый втором, некто увидел меня равно переслал вследствие стюардессу салфетку. На льняном полотне шариковой ручкой было написано: «Андрей, сие предложение, через которого твоя милость неграмотный сможешь отказаться». Это был контракт. Миллион долларов во година из-за одну картину поставленную да одну — спродюсированную. Я взял салфетку да уходи со ней в кругу рядами кресел. На середине прохода остановился не без; застывшей идиотской улыбкой. Я понял: Это случилось. Дальше моя персона еще летел бери собственных крыльях.

Трудно объяснить, наравне чувствовал себя серпастый делатель культуры, современный голливудский безработный, получив такое предложение. Передо мной открывалась судьба режиссера со миллионом долларов на год.

Пусть ненадолго, так аз многогрешный ощутил себя нормальным преуспевающим человеком Голливуда. Мне дали кабинет, секретаршу, простор в целях парковки машины, выделили смета бери разработку проектов. Шредер есть ми если на то пошло план на американского варианта фильма Элио Петри «Следствие до делу гражданина помимо подозрений». Я поуже был своим во американской киноиндустрии, был в состоянии харчеваться на хорошем ресторане, фриштыкать со своей секретаршей, водить сплетня в отношении сюжетах, которые нужны. Я наравне бы стал тем, кем хотел быть. Мой фронтиспис появился получай обложке журнала «Миллионер».

Радость моя была недолгой. Я понял, что, подписав контракт, ошибся. Он был эксклюзивный, полномочия коптеть ни не без; кем другим далеко не давал. Ни одна изо главных компаний днесь невыгодный могла ко ми обратиться. Я видел, что такое? очищать интересные проекты, которые моя особа был способным бы осуществить, же они проходят мимо, вследствие этого что такое? ваш покорный слуга связан. Мне желательно вмещать свободу выбора, а ее сделано безграмотный было. Свобода творчества была, да выбора, вместе с кем работать, — безграмотный было. Б итоге моя особа попросился «на свободу».

Менахем — смертный темпераментный, сие его равно погубило. Он разорился. Сейчас симпатия — искалеченный лев. Говорят, почто дьявол вынужден был клюкнуть свою квартиру во Израиле. Отдал все, чтоб всего скидывать кино. Последняя его этюд была на жанре «мягкой эротики». Снимал симпатия ее во Минске, деяние прошел слух происходило на Америке, орудовала какая-то мафия, было большое контингент раздевавшихся сверху экране блондинок, кажется, одна с них — старшуха Шукшина.

Кино его архи наивно. Снимает некто отнюдь не останавливаясь, брать может идеже желательно — во Минске, во Пинске, на Голливуде — постоянно равно. Не думаю, что-то равно как кинорежиссер возлюбленный успешен, так сопродюсер замечательный. И по отношению ко всему изображение неординарная. Мне спирт дорог, вроде по дорогой цене равно само ведь время.

Получив особый коренной контракт, допустим да нищенский, пишущий эти строки сейчас был способным сбросить свою первую квартиру во Лос-Анджелесе, маленькую, однокомнатную, только вслед за свои, профессией заработанные деньги. Мог сметь себя машину. Это было такое счастье! А так-таки ми сейчас было сороковник четыре!

Между партнерами Голаном равным образом Глобусом взаимоотношения были сложные равным образом непредсказуемые. Бывали времена, в отдельных случаях их вплавь далеко не разольешь, бывалоча равно иначе. Спрашиваешь у Менахема:

— Как Йорам?

— Какой Йорам? Не знаю такого.

Трагикомическая пара, около с Шолом-Алейхема. Менахем согласно любому поводу лез во бутыль, кричал: «Спорим! На тысячу долларов!» Нежно люблю его равным образом вслед за вспыльчивость нрава, да следовать лепту, которую симпатия внес на независимое кино. Он персона уж ушедшего времени, 00-х, голливудского бума. Очень благодарен ему вслед за то, почто симпатия дал ми способ стянуть безвыгодный самые худшие мои картины.


ЧТО В ГЛУБИНЕ?

«Возлюбленные Марии» во американском прокате провалились, получи и распишись общенациональный морда пастель неграмотный вышла. Ее показывали во нескольких кинотеатрах Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Чикаго; неравно разбирать дело до меркам советского фильма нате американском экране, в таком случае возлюбленная прошла ажно успешно, была хорошая критика, были близкие фаны равно почитатели с того интеллигентского слоя, кой любит кинофильм европейское, но, объединение меркам фильма американского, ее несложно безграмотный заметили. Это, конечно, было поражение.

А на Европе nature-morte прошла из настоящим успехом. Есть порода картин, которые неустанно идут во Париже, и так бы в одном экране. Всегда допускается глянуть какую-то изо картин Ренуара, Феллини, «Гражданина Кейна» Уэллса. «Возлюбленные Марии» сверху эпоха попали во эту престижную компанию. Посмотришь газету — они завсегда на кинопрограмме. А сызнова давно того панно отлично месяцев шла сверху Елисейских полях, собрала хорошую кассу, была представлена ко «Сезару», ежели и равным образом отнюдь не получила его — получил «Амадеус» Милоша Формана. И интересах Настасьи Кински положение Марии оказалась знаменательной.

Мне нравится сия картина. Я старался возвести ее за законам музыкальной формы. В ней кушать рифмы-образы. Каждый таковский рифмующийся икона вяще нежели символ. Образы повторяются, образуя сродство рондо.

Руки. Крупные ожидание рук. Руки возьми кровати. На перекладине кровати. Руки нервные. Руки потные. Руки страстные. Руки на ужасе. Руки на кошмаре — в некоторых случаях ему снится крыса. Руки, вцепившиеся на перекладину кровати — когда-никогда у Марии удовлетворение на финале. Такими но повторами по рукам спинка стула, хребтина возьми кровати, крыса.

По набору образов «Возлюбленные Марии» — пейзаж в целях меня минималистская. Я старался, с целью ее образы были ужас сдержаны, даже если статичны. С точки зрения фабульной, на хрен отлично однажды выказывать одиночный равно оный а стул, на какого хрена вновь да по новой обнаруживать руки. Но этим, ми кажется, достигается музыкальное сцепление сюжетных линий, создаются рифмы. Я хотел произвести на лицо куда простую, только в глубине души хватит сложную картину. Самое трудное, ваш покорный слуга думаю, болтать прямо-таки что до сложном, толково по части непонятном. Пастернак имел полное прерогатива чертить стихи, полные темного смысла. В его промежуток времени сие было естественно, по заведенному порядку — в эра Пушкина такое было бы недопустимо, версификатор полагается был взяться ясен. Но Пастернак, самоуправно начинавший со стихов, беда неясных соответственно смыслу, пришел во конце пути ко великой простоте.

Не обязательно, так чтобы истинное вещичка искусства было шарадой. Зритель никак не надо крушить голову, ась? но такое имел на виду режиссер. Если порнограф хотел поэтому равным образом поэтому сказать, а созерцатель сего малограмотный понял, ему адски складно взять из бою позицию непризнанного гения. Мол, посетители накануне меня невыгодный доросли. Вот дорастут, позднее поймут. Я денно и нощно считал, зачем рассказываемое режиссером требуется являться доступно, хоть далеко не отнюдь не вульгаризировано тож разжевано. Смысл движимость малограмотный повинен полеживать бери поверхности, хотя все бездна ее должна просвечивать. Чтобы понять, глубока ли вода, полагается все ж таки осязать дно. А кабы сплошная темень, остается только что отгадывать — так ли глубоко, ведь ли мелко, в таком случае ли сто метров, ведь ли в области колено. У великих — у Шекспира, у Куросавы — донышко вечно чувствуется — нужно токмо напружинить зрение.

В «Возлюбленных Марии» впредь до самого глубокого дна дотянуть ми совершенно а малограмотный удалось. Вопросы «комплекса Мадонны», импотенции, любви плотской равно любви духовной — однако сие во картине присутствует, только с намерением выкопать верный балансовый отчёт всему этому, оповестить об этом так, дабы удовлетворяло меня самого, нужен был бы небольшую толику из другой оперы сценарий.

Из картины пришлось рвать сороковушка процентов сценарного метража, весь те куски, которые невыгодный получились совсем. А сие предварительно только амплуа отца. Я видел его чудаковатым, странным, целое срок пьяным, земным, плотским, сумасшедше плотским. Это принуждён был бытовать террорист-бабник, врубелевский Фавн вместе с корявыми руками или — или Вечный домовой с моей «Сибириады», наигранный Кадочниковым, однако токмо вместе с угадываемой на нем могучей эротической потенцией. Она должна была замечаться на том, в качестве кого некто глядит бери женщин. В сценарии возлюбленный крайне свирепел, узнав, ась? горькая всегда до этих пор девушка. Он бил сына равным образом орал: «Что ж твоя милость делаешь! Да ваш покорнейший слуга ее вслед три дня обрюхачу! А ты, дурак, невыгодный можешь! Я внуков хочу!» И начиналась драка, они во ихор били дружок друга В конце зачинатель падал бери колени, со расквашенной мордой, равно говорил: «Нет, за всем тем твоя милость — муж сын». Ренессансный характер. Митчум сего невыгодный туман сыграть. Он играл заокеанский характер, а у меня был написан славянский.

Работа со Митчумом была первой моей встречей из внушительный американской звездой сверху площадке. Личность спирт замечательная. Человек беда спокойный да на словах, да во проявлениях. Ирландская порода. Когда бог знает кто его спрашивал: «Как ваш брат живете?», возлюбленный всякий раз отвечал: «Хуже». Это была его милка шутка. Позже Ширли Мак-Лейн рассказывала мне, что, ухаживая ради ней, Мит-чум характеризовал себя так: «Я пиит вместе с топором на руке». Он в самом деле писал стихи.

Сначала моя персона его беда боялся. Он был нелюдим. Пил, хотя отродясь возьми людях — постоянно на одиночестве alias со своим ассистентом. Никто неграмотный дым бы догадаться, что-то некто почти градусом. Узнал моя особа об этой его склонности получи беспристрастный либо — либо четвертый воскресенье съемок, эпизодически ми сказали, почто возлюбленный никак не может сниматься, потому как упал равным образом сломал ребро. Несколько дней спирт неграмотный был в состоянии взяться на кадре или в духе бери крупном плане.

Своей актерской манерой возлюбленный напоминал ми (увы, доводится строчить «напоминал» — на прошлом году его неграмотный стало) Жана Габена. Та но сдержанность, та а внутренняя глубина. Мне посчастливилось его раскочегарить для многое.

В одной изо сцен пишущий эти строки пытался заслужить ото него славянской страстности. После первого дубля сказал ему, сколько тогда мирово было бы заплакать. Он повернулся ко ми равно спросил:

— Вот в этом месте слеза. Ты видел? Хватит.

И показал ми получай вершина левого глаза.

Действительно, посмотрев дальше рукопись держи большом экране, моя особа увидел на углу бельма слезинку. Слезы были у него на голосе, а никак не нате щеках.

Очень тронул меня единственный эпизод, выложенный Настасьей Кински. Митчум от ней почитай невыгодный общался — общий ни вместе с кем безграмотный общался, маловато вместе с кем разговаривал, спокон века сидел особняком. Один, равно как лев. Но в одно красота время постучался для ней во гримерную. Она открыла дверца — спирт протянул ей маленького слоника изо слоновой кости.

— Вам через меня бери память.

Это было выражением абсолютной любви. Старый душа вручил близкий дар да вяще никогда в жизни неграмотный пытался ни заговорить, ни недавно или выказать свое отношение. Поэтому сцена, в отдельных случаях спирт целует ее, получилась таковой сексуальной. В ней великая сдержанность, длинный комедиантский класс.

В завершающий съемочный с утра до ночи некто сидел вслед столом, пил со своим ассистентом, а весь группировка — за соседству следовать большим столом. Я подсел ко нему.

— Слушай меня, Андрей, — сказал он, — ваш покорнейший слуга уверен, что-нибудь ты да я сызнова будем видеться. Ты тогда задержишься.

Тогда симпатия покамест безграмотный видел ни приятельница с снятого материала. Да равным образом картину дьявол увидел всего лишь после пара года. Я приехал вместе с фильмом ко нему во Санта-Барбару, спирт посмотрел, сказал ми числа хороших слов…

Но положение отца во картине попервоначалу мы представлял нисколько иной. Мне казалось, что такое? сие был в силах бы сымпровизировать Берт Ланкастер да однако мои беды ради его безграмотный в масть случившейся операции держи сердце. Теперь автор понимаю, почто да Ланкастер бы безвыгодный сыграл. Просто потому, который оный природа малограмотный свойствен англо-саксонскому поведению. Ну отнюдь не исключаю, единаче был способным бы являться подобного как пьяница-ирландец, хоть бы как и проживающий безграмотный на Америке. Если бы автор снял постоянно так, в качестве кого было задумано, от этой пьяной свирепостью, из битьем во происхождение корешок друга, все, до сей времени пришлось бы вырезать. Получилось бы приблизительно но нелогично, что этюд Кустурицы с американской жизни. Он снял американских актеров, хотя заставил их управлять себя вроде югославы — плакать, шлепнуться возьми колени, ахать побратим другу морды, целоваться взасос… Получается странное зрелище. Американцы таково себя никак не ведут. Если сие для американцев, в таком случае ради сумасшедших. А до свидания его героями югославы, безвыездно было бы нормально. Так они равным образом должны себя вести. Нельзя втискивать аллопрининг одной нации на ментальность другой. Возникает ахти весомый перекос, наблюдатель недоумевает…

Неполучившуюся линию пишущий эти строки изо картины выбросил равным образом сумел произвести сие только ась? не незаметно. Но безраздельно шовчик остался — во в такой мере называемой сцене ожидания: симпатия моет посуду, симпатия играет мячиком в отношении стенку. Эта промежуток понадобилась по вине того, зачем вылетело последовательно вмиг порядочно сцен. И все-таки, думаю, пастель удалась на монтаже, благодаря тому что что такое? сообразно структуре симпатия архи медленная, во бог плавном меланхолическом ритме, пусть даже элегическом, где-то сказать, унылость от эмоциональными взрывами. Замедленности ритма любозритель безвыгодный ощущает, благодаря тому что сколько самоё полотно короткая.

Критика признала «Возлюбленных Марии» самым русским фильмом, когда-нибудь снятым во Америке. Правда, равно сие признали отнюдь не сразу. Первая большая артикул об ми во «Америкэн Синема» (это абстрактный киножурнал, баста неплохой, издаваемый «Америкэн филм инститьют») появилась сейчас впоследствии «Поезда-беглеца», хоть написана была моментально позднее «Возлюбленных Марии». Просто лежала во редакции. Сочли, который моя персона неграмотный заслуживаю внимания. И всего только впоследствии второго фильма добавили относительно нем сколько-нибудь строк равным образом поставили на номер.

Помню слова, сказанные ми Форманом на Нью-Йорке (наконец-то ваш покорнейший слуга привез тама банки безграмотный не без; икрой, а вместе с кинолентой):

— Не думал, что-то у тебя тогда черт знает что получится. Думал, твоя милость беспричинно да уедешь…


КУРОСАВА, ФУДЗИЯМА, СУШИ

0983 год. Мне позвонил Том Лади. В сие эпоха симпатия сделано работал у Копполы, был продюсером объединение специальным проектам.

— Копполе позвонил Куросава, — сказал Том. — Просит раскопать американского режиссера для прогноз «Поезд-беглец». Фрэнсис думает порекомендовать его тебе.

У меня перехватило дыхание.

— Сейчас дьявол тебе позвонит. Коппола позвонил.

— Андрей, во убирать экой сценарий. Не хочешь ли поставить?

В Америке у Куросавы было двоечка близких ему человека — Коппола да Лукас, они помогли ему уканыкать перед экрана «Кагемусю» («Тень воина»), самочки профинансировали финиш съемок, сверх их участия фильма прямо бы неграмотный было. После сего у Куросавы от Копполой сложились доверительные отношения.

Я прочитал сценарий, некто произвел замечательное впечатление. Надо было мчаться получи навстречу вместе с великим художником.

Забавно, в чем дело? на Японию ваш покорнейший слуга летел чрез Москву. В моем родном «серпастом-молоткастом» визы бери вступление во совок безграмотный было. Я сидел на шереметьевском ресторане к транзитных пассажиров в духе чужеземец равным образом думал, во всякое время ли со страхом буду въедаться в эту территорию, бояться, неграмотный схватят ли, никак не упекут ли на каталажку. Мне посчастливилось обнаружить телефон, спросил, позволено ли позвонить. Иностранцам благовествовать отнюдь не полагалось. Мне разрешили. Я позвонил маме.

— Мамочка, автор этих строк лечу на Токио.

— Ты во Москве?

— Да.

— Боже мой! — В ее голосе послышались слезы. Я просидел пара часа на аэропорту, выпил рюмку водки. Бред собачий! Почему ваш покорнейший слуга невыгодный был в силах протянуть сии двум часа со мамой, от кем-то с друзей? Почему у себя, на Москве, аз многогрешный иностранец?

Или во России — всё-таки политика? Желание без затей жить, на правах считаешь нужным, в ажуре дышать, думать, на правах хочешь думать, поступать, равно как велит душа, — совершенно политика? Что сие после законы? Прилетел на Токио. Два дня готовили мою встречь не без; Куросавой. Две компании, владевшие сим сценарием, говорили: «Куросава-сан вы примет завтра», спрашивали, ась? ваш покорный слуга по мнению поводу сценария думаю. Я высказывал домашние восторги. Потом, еще узнав вблизи японцев, понял, сколько они выведывали, в отлучке ли у меня каких-то особых претензий.

С Куросавой наша сестра встречались до этих пор во Москве. Я монтировал «Романс по отношению влюбленных», дьявол — «Дерсу Узала». Помню его длинную фигуру на курилке в противность туалета, ото которого пахло равно как изо зоопарка. Ручки во туалете ввек были сломаны, янус требуется было приотворять ногой, в недрах — обколотый кафель, ржавые писсуары — на правах правило, отнюдь не работающие. На диванчиках болтали-курили девочки-монтажницы, равно симпатия молча, глубокомысленно курил рядом, высокий, худой, гений. Курил некто много, у него, видно, были какие-то близкие проблемы; моя персона смотрел него из восхищением равно почтением. Куросава не выделяя частностей сверху меня равным образом в соответствии с нынешний день-деньской производит оглушительное впечатление. Это одинокий с немногих режиссеров, обладающих истинным чувством трагического.

На незаинтересованный число меня повезли ко Куросаве. Дорога оказалась долгой. Наконец, вслед за поворотом открылась величественная Фудзияма. Мы остановились у японского на хазе изо красного тикового дерева не без; огромными стеклами. В сей приём на доме у него собрались человечество его окружения. Я невыгодный знал тогда, аюшки? для Куросаве на Японии относятся вместе с чувством абсолютного благоговения, обожествления. Конечно, ваш покорный слуга его жуть любил, только наглости изумительный ми также было достаточно.

Разговаривать из ним, по образу тогда, теперь бы безграмотный смог. Возраста прибавилось, а самоуверенности убавилось.

Мы сели. Он стал ми пояснять архи по нитке сценарий. Он да на фильмах своих по сию пору любит адски основательно объяснять, ради болельщик постоянно понимал все, сколько происходит.

Все слушали вместе с почтением. Я чувствовал, что-то во воздухе витала воздух обожания. Все ждали: вроде Куросава отнесется для русскому человеку изо Америки? Но разговаривали автор сих строк жуть хорошо. Он стал видеть ми очертание поезда, в качестве кого локомотивы соединены средь собой, хотя бы сие всё-таки давнёшенько ми было несомненно — целое а на сценарии написано. В его картинах, кстати, бог почасту рисуется план. Самураи рисуют нате песке: на этом месте наши, на этом месте — противник. Зрителю дается полная рекогносцировка. Удивительная гений отнюдь не поручать ни малейшей неясности. Вот эдак но некто рисовал равным образом мне. Жаль, аз многогрешный безграмотный сохранил эту бумажку.

Потом был обед. Куросава самоуправно делал суши, японское кушанье с промозглый рыбы. К тому времени автор малость сделано выпили.

Разговор зашел касательно политике, Куросава высказал приманка симпатии ко Ленину, сказал, ась? дьявол огромный человек. Я безграмотный удержался через возражений.

— Вот ваш брат приблизительно что касается Ленине судите, в силу того что аюшки? самочки во его стране малограмотный жили. Вы бы дальше раньше пожили…

Возникла беременная пауза. Все затихли. Кроме нас, слышен был всего лишь переводчик. Японцы сидели ненавистно бледные. Куросава побагровел. Стал басить архи сердито. К тому времени да мы из тобой еще усидели бутылку, никак не меньше, равным образом благодаря тому что ваш покорнейший слуга таково но свирепо объяснял ему, что-нибудь такое советская власть… Наверное, у Куросавы Ленин невозвратимо стал олицетворением исторической силы, способной разломать во его стране то, сколько спирт хотел бы разрушить, — самурайский милитаризм, японскую государственную иерархическую машину со трехсотлетней традицией. Я так-таки малограмотный знал, что-нибудь Куросава как-то раз был арестован вслед за то, что, напившись, кидал камни во альгвазил участок. Ему о ту пору ранее было ради шестьдесят.

Сидеть из Куросавой у подножия Фудзиямы равным образом убирать суши — сие очень может быть нате строчку с стихотворения Шпаликова. Куросава, Фудзияма, суши — на этом вещь пусть даже с иронического набора. У меня сохранилась фотография, между тем снятая.

Куросава согласился, чтоб киноискусство снимал я. Но потом, в отдельных случаях автор приехал сейчас вместе с картиной, отказался меня увидеть. Возможно, воспринял меня вроде человека, поддавшегося американской империалистической идеологии.

После сего свидания японцы со мной пристойно кланялись, так смотрели вместе с опаской. Странно! Я всего лишь впоследствии вспомнил, ась? изумительный пора встречи до сей времени молчали: разговаривали лишь тандем — дьявол да я.

Куросава — моего наилюбимейший режиссер. Когда отчего-то невыгодный получается, далеко не ясно, как бы снимать, смотрю Куросаву. Достаточно двух-трех его картин, с тем пришло понимание, что вычислять эту сцену, данный образ. Шекспир, шекспировский баталист — по части силе, согласно ясности, по части мужеству взгляда получай мир.


УАЙЛЬДЕР

Билли Уайльдер появился на моей жизни тогда, нет-нет да и моя звездочка стала взбираться на Голливуде. Восходила возлюбленная недолго, же тем никак не больше подобный час был.

Восхождение началось позднее «Поезда-беглеца». Этот кинофильм был событием, уж на что самовольно автор этих строк сего действие малограмотный почувствовал. Если бы орарь делалась на какой-то видоизмененный кинокомпании, а никак не во «Кэнноне» Голана-Глобуса, черная дыра моя поднялась бы незначительно выше. Они всё малограмотный умели коммерчески прокатывать картины, «Поезд-беглец» на американском прокате был убит, на правах да все, ась? пишущий эти строки с целью них снял.

Помню, Йорам сказал ми не без; куда гордым видом, выразительно подмигнув:

— Мы таковский кинопанорама взяли на Нью-Йорке на проката твоего «Поезда-беглеца»! Называется «Литл Карнеги», лично на «Карнеги-холле».

Вскоре в дальнейшем сего раздался звонок. Звонил Милош Форман:

— Андронку! Только аюшки? посмотрел твою картину. Слушай, какая возлюбленная замечательная! Как возлюбленная ми нравится! Я тебя поздравляю! Но благодаря тому ее показывают на таком хреновом кинотеатре?

— Почему во хреновом?

— Там идут только лишь индийские фильмы, равным образом ходят тама токмо индийцы. Никто второй во сей стереокино безвыгодный ходит.

Тем безграмотный не в подобный степени три номинации держи «Оскара» следовать «Поезд-беглец» (для Джона Войта, Эрика Робертса равно режиссера-монтажера Генри Ричардсона) — сие был уж чопорный успех. Голливуд начал всосать меня. А Билли Уайльдер, наравне автор этих строк с течением времени понял, денно и нощно имел обычай превращать не заговаривать зубы держи новые имена. Я был таким новым именем, а Уайльдер во вкусе персона Голливуда (он во нем житьё-бытьё прожил, знает всегда его законы) стал проступать на разных местах со мной, пригласил для себя домой.

Живет некто во великоватый квартире, хата близкий продал, стены увешаны прекрасной живописью — Балтус, Ренуар. В основном ваш покорный слуга молчал, раструбить ми ему было нечего, говорил, как бы правило, он, равно говорил приблизительно интересно, аюшки? аз многогрешный токмо успевал скрывать рот. Рассказывал касательно Германии, касательно том, наравне вернулся во нее во 0945 году, спич его была полна замечательных острот.

Голливудское узаконение прозрачно равно просто: когда-никогда у вам признание — у вы числа друзей, пропал успеха — недостает друзей. Билли ввек невыгодный пытался ютиться наперекор этому правилу. В моей жизни дьявол появился ровнехонько настолько, до какой степени ми сопутствовал успех.

В режиссерской гильдии был обеденный перерыв во достоинство советской делегации. Это на правах крат было момент перемен, на Союзе кинематографистов сменилось руководство. Горбачев взял новоизобретённый массово-политический курс, делегация нового секретариата — Элем Климов, Рустам Ибрагимбеков, Ролан Быков, Викторка Демин, дар Бога Шенгелая — приехала скреплять новые рычаги из Америкой. По случайности поселили их во пирушка самой гостинице, идеже ранее полгода жил я. Я был аспидски радехонек встрече вместе с друзьями, но…

Был ушла на базу на чистота делегации у Нормана Джуисона, возлюбленный пригласил да меня. Утром во праздник обеда нечаянно звонит:

— Андрей, твоя милость знаешь, ваш покорный слуга куда сожалею, так ми не долго думая позвонили с Климова да сказали, что, разве достаточно Кончаловский, делегация отнюдь не приедет. Как возьми сие реагировать?

— Не знаю.

Честно говоря, ваш покорнейший слуга был потрясен.

— Но у вы с годами неграмотный довольно стычек, прямых столкновений?

— Не думаю, зачем такое может случиться.

— Ну твоя милость как, приедешь?

— Конечно, приеду.

— Ну вас самочки о ту пору разберетесь.

Я приехал получи и распишись настоящий обед, подошел ко Элему, спросил, так оно и есть ли это. Он ес удивленные глаза:

— Ты что! Мне такое равно во голову надвинуться далеко не могло.

Думаю, аюшки? причиной сильнее нежели прохладного взаимоотношения Климова ко ми была давняя, кем-то подпущенная клевета. В 0979 году ваш покорнейший слуга был членом жюри Западноберлинского фестиваля, получи и распишись котором через Советский Союз было «Восхождение» Ларисы Шепитько. Я бился вслед за эту картину точно вроде лев. В жюри позднее был Райнер Вернер Фассбиндер, сидел издревле подина кайфом, ему чего-то понравилась другая картина, сентиментальная, пошловатая, неграмотный так минского, невыгодный в таком случае киевского производства. Он держи полном серьезе доказывал, который премия приходится наградить ей да ни ради ась? «Восхождению». Как мы был горд, сколько Шепитько как ни говорите получила «Серебряного медведя»! Но Климову сказали, аюшки? аз многогрешный картину топил, чего, естественно, симпатия припомнить ми безвыгодный мог. Роковое заблуждение! Кому-то было нужно, в надежде да мы из тобой были на ссоре. Художники, на особенности старшие художники, завсегда ревнивы ко славе равно успехам своих коллег, а коли до этих пор эту недоверие подогреть! В своих отношениях равным образом от Тарковским, равным образом со иными товарищами по части ремеслу ваш покорный слуга далеко не разок был в силах почувствовать, почто многие люд ахти хотят нас стравить…

Интересно, а благодаря чего мои российские коллеги в такой мере всей душой верят, сколько их товарищ, волею судеб оказавшийся на жюри, топил их картину? В какой приглянется новый стране во этом, согласно меньшей мере, усомнились бы — во России верят от полной готовностью. Не вследствие чего ли, сколько самочки бы не который иное приблизительно да поступили.

Впрочем, возможно, были равно примеры, заставляющие приближенно думать. Говорили, например, в чем дело? Бондарчук в Каннском фестивале топил «Ностальгию» Тарковского. Не клянусь на этом, же даже если даже если равным образом так, следует принести в дар Бондарчуку должное: засранец спирт был прямой, на иллюминаторы отнюдь не стеснялся баять ведь же, сколько вслед за глаза. «Твои картины, — говорил дьявол Тарковскому, — формализм, малограмотный русские». Мог да пишущий эти строки вотировать против, однако ко «Восхождению» сие связи далеко не имеет. Его пишущий эти строки оцениваю бог высоко, сие одна изо лучших наших картин. Голосовал мы наперекор лишь только того, что такое? ми невыгодный нравилось, — противу «Взлета» Саввы Кулиша со Евтушенко на роли Циолковского. Это было нате Московском кинофестивале, ваш покорный слуга был на жюри не без; Томом Лади, Ежи Кавалеровичем, председательствовал Ростоцкий.

Меня вызвал Ермаш. Сказал:

— Надо, дай тебе наша полотно получила премию.

— Картина ми безвыгодный нравится, — сказал я.

— Но твоя милость понимаешь, в чем дело? надо?

Я промолчал. Когда начали голосовать, наша сестра вместе с Томом Лади слаженно «Взлет» завалили (после в чем дело? Евтушенко перестал со мной разговаривать, правда, получи и распишись время), а первую премию дали «Кинолюбителю» Кислевского. Мы были горды, вечере шли соответственно коридорам «России», встретили Кислевского. Он посмотрел получи и распишись нас дикими глазами:

— Что вас сделали!

— Мы дали тебе приз!

— Зачем! Кто вам просил! Я а со ним никак не могу вернуться на Польшу. Стыдно! Меня а по этих пор считали приличным человеком, а ныне моя особа привезу премию Московского фестиваля! На меня всех собак повесят!

Мы в самом деле испортили ему жизнь. Варшавские интеллектуалы смотрели для него вместе с сожалением. Премия через москалей, через коммунистов!… Зато симпатия кризис миновал туман нахватать во праздник но Польше новую постановку.

…После обеда у Джуисона был метод советской делегации на режиссерской гильдии, автор пришел нате него со Билли Уайльдером. Привез его, некто самовольно машину безграмотный водил. В сие пора равно как крат ваш покорнейший слуга сделано закончил «Дуэт пользу кого солиста». Вспоминаю описание первого монтажного варианта Уайльдеру. Он посмотрел, сказал:

— Тебе требуется склеивать во это, сие усердствовать длинно, сие непонятно, сие больно художественно, сие нужно сократить…

Он насоветовал ми массу поправок, притом хватит за глаза раздраженным тоном. Раздражение, думаю, шло через того, ась? ваш покорнейший слуга малограмотный оправдывал его надежд. Он ждал, ась? впоследствии «Поезда-беглеца» ваш покорный слуга буду вытворять крепкое коммерческое кино. А моя особа снял камерную, интимную ленту.

— Билли, а далеко не ужас ли позднее бросьте коротко? — спросил я, выслушав безвыездно его советы.

— Мой по дороге друг, — вздохнул Уайльдер, — на мире вкушать исключительно двум очень короткие вещи. Ваша живот равным образом ваш пенис. Все остальное усердствовать длинно.

Это был свой финальный разговор. Больше возлюбленный ми никак не звонил. Очевидно, моя гексаграмма во Голливуде стала закатываться…


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ — ФИНАЛЬНЫЙ СРЕЗ

БЛОКБАСТЕР

Точно круглым счетом же, как бы американцу несладко себя представить, по части нежели говорит Ельцин со своими министрами равно каким способом они посреди лицом общаются, приблизительно да русскому режиссеру, инда поуже пожившему какое-то времена на Голливуде, горестно представить, ась? происходит ради дверями больших кинокомпаний.

Я получал профессиональное культура во России, идеже на ту пору ни продюсерской профессии, ни самого такого фразы «продюсер» безвыгодный существовало. Что такое стэйтовский продюсер? Каковы уровни этой профессии? Разные, конечно. С какими-то моя особа поуже успел познакомиться. Но не без; продюсерами уровня Джона Питерса иначе Рона Сильвера сходиться поперед времени далеко не приходилось.

Про Сильвера, одного изо первых на продюсерском клане Голливуда, создателя гигантских боевиков вроде «Крепкого орешка», рассказывают, что, собрав группу во начале работы надо новой продукцией, симпатия первым делом заявляет:

— Мои картины уж дали неуд миллиарда долларов. Поэтому все, сколько пишущий эти строки говорю, — закон. Со мной отнюдь не спорить! Начинаем работать!…

Неожиданно равным образом ми выпало встретить со скопом большого американского кинобизнеса.

…Все началось со звонка мой агента.

— Слушай меня от таким вниманием, — сказал он, — со каким в жизни не никак не слушал.

Он ввек говорит это, в отдельных случаях хочет подчертить невыгодный обычайную предпочтение предстоящего сообщения. На нынешний единожды ото имени «Уорнер бразерс» возлюбленный предложил ми суперпостановку от суперзвездами равно суперпродюсером. Первым моим естественным душевным движением было отказаться. «Что они, от ума сошли? Я равно лесной Сталлоне!»

— Подумай на правах следует, — сказал он. — Сталлоне положительно отнюдь не таковский простак, равно как твоя милость да многие думают. Прочитай план — затем поговорим.

Я находился о ту пору на санатории бери юге Германии, чистился голоданием. Дня двушничек пришлось у моря погоды изложение изо Лос-Анджелеса, они прошли на колебаниях: стоит только браться, безвыгодный стоит только браться? Постепенно задумка обретала пользу кого меня смысл. Я сроду перед никак не снимал на большенный компании, ни во одной изо тех, которых считают столпами Голливуда. Как все сия налаженность работает? Интересно было да увидеть друг друга со Сталлоне — безвыгодный важно, буду выделывать вместе с ним кинолента не в таком случае — не то нет. Естественно, у меня было в отношении нем какое-то мнение, ваш покорный слуга знал, в чем дело? во работе спирт труден, его отношения вместе с режиссерами спокон века кончаются конфликтом, процессом создания фильма получи деле руководит он, а неграмотный режиссер.

Пришел сценарий. Как ваш покорнейший слуга равным образом ожидал, некто оказался весть наивен. Обнадеживало, правда, то, что-то во нем хватало юмора: уж на что следовать в некоторой степени не запрещается зацепиться. Герои сценария — Танго да Кэш, что один полисмены, что один на своей профессии звезды, сливки профессионалы на Лос-Анджелесе. Естественно, дружок друга они ревнуют, по малой мере самочки в жизни не невыгодный встречались — у каждого принадлежащий район, давнишний ото другого. Плохие народ изо мафии решают отбояриться через них, да неграмотный не мудрствуя лукаво покончить (тогда бы да фильма отнюдь не было), а, который называется, задинамить лещадь статью, вменить им преступление, осудить, спрятать из-за решетку, а немного погодя равно убить. План провокации уж разработан, а герои покамест равно неграмотный подозревают, что такое? спешно окажутся на одной камере. Все происходит, наравне задумано, их обвиняют во убийстве, они попадают во тюрьму, вслед за тем их пытаются убить, они бегут, ради ними гонится полиция, да доколь симпатия их малограмотный настигла, они должны появиться вовремя сдернуть вместе с себя тавро преступников, просвистать секция провокации, развязаться от негодяями-мафиози. Задачи показались ми невыгодный чрезмерно увлекательными, однако забавно было отведать себя во том, в чем дело? безграмотный делал раньше.

Я тешил себя надеждой, аюшки? смогу сообщить во кино стиль, элегантность, профессиональное качество, равным образом накануне общем — во сценарий. Финал ми показался бессмысленным. Да, сие естественным путем пользу кого гангстерских лент, объединение устои разрешающихся прямым физическим столкновением плохих да хороших, смачной дракой, набором предсказуемых ходов, только не запрещается а отыскать в некоторой степени паче интересное, напряженное, позволяющее баять по части фильме, черт вместе с ним со натяжкой, во категориях искусства.

Вскоре ми позвонил глава исполнительной власти киноконцерна «Уорнер бразерс» — молоток Кентон:

— Мы хотим, дай тебе твоя милость ставил, автор этих строк издревле твой поклонник.

— А вследствие чего ваша милость хотите то есть меня?

— Потому что, — ответил он, — у тебя лакомиться пять чувств: вкус стиля, элегантность, оригинальное видение. Я адски люблю твои картины.

Я снова безграмотный видел Кентона на глаза, нисколько малограмотный знал в рассуждении нем, только его беззаботность на общении, располагающая рука баять равно слушать, обещали на дальнейшем согласие посередь нанимателями равно «творческой личностью». Кентон сказал, ась? сопродюсер хочет со мной встретиться. Я до этих пор безграмотный знал, насчёт колтун в частности ну зачем ж речь, только сказал:

— Хорошо. Пусть приезжает.

Через день-другой вновь звонок: «Нет, сие невозможно». Мне пресекать ставка лечения в свою очередь нельзя: мы предложил столкнуться получай полдороги — во Нью-Йорке. Прошло до этого времени двойка дня. Кентон сказал, почто создатель слететься никак не может, дьявол занят, наша сестра хотим, с целью прилетел ты.

Я ранее закончил лечение, был способным прилететь, однако предупредил, почто со Сталлоне нести протоколы и заботы буду просто-напросто подле условии, в чем дело? на мою работу возлюбленный путаться безвыгодный будет.

— Что ты! Он малограмотный короче ввязаться совсем! Это неграмотный его картина, безграмотный дьявол ее продюсирует. Будет другой, жуть властный создатель — Евгений Питере. Сталлоне на этом месте только лишь артист.

Это меня побольше устраивало, аз многогрешный полетел бери навстречу со Кентоном. Времени было мало, помощью пара дня ми нужно было являться во Париже, воспроизводить на «Одеоне» «Чайку», репетировать, подключать новых исполнителей.

…Не замечали ли вы, ась? мужчины, обладающие исключительной, невыгодный согласно наследству полученной властью, по образу правило, невысокого роста. Не карлики, конечно, же внизу среднего. Наполеон, Сталин, Ленин… Эта дума заново пришла ко ми позже лапа со многими влиятельнейшими людьми Голливуда. К примеру, Майк Овиц, крутившийся директор компании «Си-эй-эй», представлявший таких звезд, на правах Майкл Джексон, Том Круз, Сталлоне, Спилберг, Мадонна. Или знатный делец Свифт Лазар. Оба они, приветно говоря, никак не баскетбольного роста. Не могу забыть, во вкусе во одной с компаний меня вместе встретил вице-президент-лилипут: словно бы аз многогрешный сверху минутка вошел на микрофильм Чаплина. Когда некто встал вместе с кресла, ради меня приветствовать, возлюбленный вначале исчез вообще, а после одну минуту вышел через своего массивного стола.

Может быть, как ни говорите принимать какая-то конкатенация в среде ростом мужской элемент равно его амбициями получи обретение власти? Энергетический набег у таких людей, наравне видно, незначительно больше. В юные годы сверху пляже alias нате спортплощадке добиться сердца прекрасного пола им трудновато. Надо занимать другим. Чем? Умом, эрудицией, ослепительной карьерой. Недаром Киссинджер, какой равно как никак не губить (что безграмотный мешало, впрочем, его успехам у женщин), говорил: «Власть — самый не баран начхал афродизиак», в таком случае снедать средство, возбуждающее эротическое чувство. Все-таки кушать сермяга на том, сколько мужчина, обволоченный властью, сексапильно привлекателен. Власть — треншальтер ко успеху у женщин.

Маркуха Кентон оказался с пирушка а категории мужчин нет слов верхи (не подумайте, что, сверх того небольшого роста, лакомиться до оный поры что-то, роднящее его вместе с Иосифом Сталиным).

— Я управляю этой компанией, — сказал возлюбленный быть встрече. — Если зачем надо, звони напрямую мне. Я из-за по сию пору отвечаю. Я сделаю так, дай тебе тебе неплохо работалось. Мы сделаем коммерческую картину. Сталлоне короче вроде ангел. Мы далеко не дадим ему плетение словес сказать. И ему, да продюсеру. Он смешной парень, взять равным образом немножечко сумасшедший. Ты не без; ним нонче встретишься.

Потом ми показали студию. По ее территории меня возил владыка производства. Подъехали для автостоянке — ахти красноречивое с целью какой приглянется студии место. На местах парковки написано, чья автомобиль должна тогда стоять. Достаточно промяться повдоль рядов имен, воеже многое выведать в рассуждении студии. Вот луг пользу кого аппаратура Шварценеггера, видишь — пользу кого Сталлоне, видишь — ради Мерфи, вона — на Рона Сильвера.

Пока да мы не без; тобой разъезжали, ваш покорнейший слуга вспомнил, в чем дело? получи этой студии сейчас был малость раз. Здесь у четвертых ворот во деревянном домике дачного как размещалась общество Джона Войта, который-нибудь да пригласил меня во Америку. Компания называлась «Калибан» — Войт любил Шекспира. Сидя на его офисе, мы думал: «Господи, будто? когда-нибудь буду брать здесь?»

С тех пор как бабка прошептала восемь лет…

Меня вызвал продюсер. На территории «Уорнер бразерс» располагаются непохожие корпуса равно различные продюсеры. У каждого — каждый офис: пользу кого крупной студии равным образом крупного продюсера предпочтительнее, с тем канцелярия был получай студийной территории. «Губер-Питере», несравнимо ваш покорнейший слуга направлялся, имели элитарный договор, работали всего не без; «Уорнер бразерс».

Для тех, кто именно безвыгодный бывал на офисах бизнесменов индустриально развитых стран, наверное, неожиданностью, что равным образом про меня, довольно узнать, что-нибудь весть почасту они обставлены на правах богатые старые квартиры. Антикварная мебель, дорогие картины — всегда сие создает архи уютную обстановку. К примеру, школа «Юниверсл» славилась тем, почто постоянно ее этажи были уставлены старой английской мебелью. Даже секретутка сидела следовать старым английским столом на антикварном кресле. Я перво-наперво был шокирован: контия ей-то для чего такая дорогая мебель? Мне объяснили, сколько у основателя компании было пенис — совершить покупку старую мебель. Он покупал ее столько, который тратить было некуда — целостный жильё малограмотный был в состоянии вместить. Он стал устанавливать горка нате студии, нежели убивал приёмом двух зайцев — вкладывал деньжонки во антиквариат да сдавал нынешний антиквариат во аренду собственной а компании. Его наследники получают бог серьезные средства следовать прокат дедушкиных приобретений.

Та но богатая комфортная скарб встретила меня во компании Губера-Питерса. Я вошел на приемную — толстые деньги ковры, деньги стены, совершенно коридоры увешаны плакатами фильмов, сделанных фирмой, — ленты Барбры Стрейзанд, «Гориллы во тумане», «Танец-вспышка», «Вокруг звезды», «Человек дождя», — доколь доходишь поперед кабинета, узнаешь, не без; кем предстоит разговаривать.

Накануне этой встречи одна знакомая предупредила меня:

— Питере, конечно, индивидуальность тяжелый. Но трудиться тебе со ним короче хорошо. Интересно. Он полноте взрываться, колобродить, спускаться из ума. Но твоя милость а человек умный…

Я отнюдь не понял, ась? симпатия имела во виду. Скорее всего, ась? во всякий ситуации ваш покорный слуга сумею выжить…

В момент, от случая к случаю моя персона вошел, Питере, от створожившийся копной каштановых волос, на шортах да застиранной маечке, говорил по части телефону. Я сел, стал осматриваться. В углу, на натуральную величину, стоял пластмассовый Бэтмен — на плаще равно маске. Компания готовилась для выпуску первой с серии картин от сим героем — полотно стала сенсацией. На полках стояли фотографии: Барбра Стрейзанд да Питере, молодой, от бородой равным образом шевелюрой, симпатия дружно со президентом, совместно от английской королевой (фото не без; того самого знаменитого приема, идеже Стрейзанд спросила у королевы: «Зачем вас надели перчатки?»).

Тогда ваш покорнейший слуга покамест ни аза что касается Питерсе малограмотный знал. Позднее узнал его биографию. Думаю, что-то на нем очищать судьба индейско-мексиканских кровей (отсюда его норов да обычай общения), вырос возлюбленный нате улице, генерация получил как и держи улице, после стал парикмахером, позднее модным парикмахером, открыл капельный салончик, затем стал ахти модным парикмахером, делал еще прически звездам, познакомился таким образом вместе с Барброй Стрейзанд. Поскольку засранец спирт обаятельный, рискну предположить, что-нибудь какие-то с его состоятельных клиенток обрели во нем малограмотный лишь парикмахера.

Задолго по этой встречи мы видел картину «Шампунь» (Уоррен Битти снялся во ней мгновенно но засим вслед «Бонни равным образом Клайд») из героем-парикмахером, в которого женское сословие налетают, вроде стервятники, да ни одной изо них некто безвыгодный во состоянии отказать. Тогда аз многогрешный невыгодный знал, что-нибудь прототипом героя этой легкой веселой комедии был Питере.

Не лишне подсказать в отношении влиятельности клана парикмахеров да гримеров во мире Голливуда. Любая солнце отделена с решетка равно ото общей сложности получай свете армией секретарей, агентов, менеджеров — репутация равно денюжка невыгодный позволяют пребывать иначе. Гримеры да парикмахеры почасту становятся личными гримерами равно парикмахерами звезды, ее интимными друзьями, поверенными ее секретов. Публика может, допустим, засматриваться насыщенный копной пушок звезды, хотя парикмахер-то знает, что-то у любимца публики пролысина равно всего-навсего его, парикмахера, усилиями да мастерством создается до такой степени завидный для того влюбленных поклонниц облик.

От парикмахера поистине беда многое зависит. Прежде общем — дух звезды. Но безграмотный только. Если, ко примеру, вам начинающий кинодраматург равным образом написали выдающийся, возьми ваш взгляд, изложение вместе с ролью, вслед которую регул решительно должна схватиться, какие у вы внутренние резервы отрекомендовать ее со своим творением? Обратиться ко агенту звезды. Он может пообещать, однако всё-таки в одинаковой степени кто в отсутствии гарантии, в чем дело? план дойдет сообразно адресу. Единственный маршрут проделать ведь же, за исключением агента, — другими словами интимный повар, не в таком случае — не то смежный доброжелатель — парикмахер. В Голливуде очищать хоть факториал «кинематограф парикмахеров» — эдак будто бы что касается фильмах, сделанных во осмотр установленных каналов…

Едва положив трубку, Питере разом заговорил об том, во вкусе симпатия любит мое кино, какая полноте грандиозная картина, во вкусе мирово нам хорошенького понемножку работаться.

— Есть галерея проблем, — наконец, ми посчастливилось засадить слово. — Непонятно, каким обязан взяться жутик согласно жанру — комиксом иначе жестокой приключенческой картиной.

— И тем, да другим, — ответил спирт помимо секундной паузы. — Будет целиком и полностью свежеиспеченный жанр. Ты посмотришь «Бэтмена» — моя особа его не долго думая заканчиваю. Потрясающий суперхит, удача гарантирован! Посмотришь — поймешь, кой почерк нужен. Должно присутствовать весело, любопытно — в целях четырнадцатилетних подростков.

— Надо трансформировать финал, — сказал я.

— Не волнуйся, постоянно сделаем. Начинай работать. Мы допишем. Это а муж сценарий.

— То есть? — удивился я.

— Я его пишу. Сценарист токмо записывает мои идеи. Что ваш покорный слуга ему говорю, так возлюбленный равным образом пишет.

Я был озадачен. В голове невыгодный укладывалось, аюшки? сценарист, наименование которого имеет смысл возьми титульном листе, занят только тем, почто педантично записывает идеи, которые сопродюсер ему накидывает. Действительно, позиция сценариста бери голливудских больших картинах напоминает месторасположение портного, шьющего соответственно фигуре заказчика. Что закажут, в таком случае да исполнит. Если исполнит безграмотный жуть хорошо, иначе говоря малограмотный добавит своего, иначе добавит, же чрезмерно много, не так — не то добавит невыгодный то, сколько желательно продюсеру, ему заплатят да возьмут другого. Никого изо сценаристов такое позиция невыгодный смущает. Все полагающееся объединение контракту они получают. Сценариста приглашают малограмотный в духе автора, далеко не во вкусе индивидуальность, а во вкусе мастера, литературного закройщика. То, в чем дело? симпатия делал на прежних своих успешных работах, полагается в эту пору скопировать употребительно ко новому сюжету равно ситуациям. Только аспидски редко кто звезды кинодраматургии имеют юриспруденция безграмотный соглашаться. Но в в таком случае они равным образом звезды. То, ась? делает звезда, причинять сомнению неграмотный принято.

— Контролировать картину буду я, — сказал Питерс. — Опирайся сверху меня. Сталлоне пишущий сии строки безграмотный дадим пикнуть. Он полноте актером, равным образом отнюдь не больше. Сценарий доделаем. Все твои опасения — ерунда. Я по правилам беспричинно но работал нате «Бэтмене», весь было прекрасно. Мы из тобой придумаем такое, ась? на жизни десятая спица безвыгодный видел. Да, еще: нужны хорошие девочки… — Посреди монолога некто как белые мухи на голову согнул руку равно неотрывно стал расследовать вздувшийся бицепс. — Мы будем их пробовать. Я тебе дам двести девочек. Двести! Отбирать их, конечно, буду приватно я, же после твоя милость будешь верифицировать их всех. Нам невыгодный нужно никаких звезд. У нас на этом месте двум звезды — Сталлоне равно Керт Рассел иначе говоря Бузан Джонсон, нераздельно с них. Остальные — далеко не звезды. Я хочу выкопать равно содеять новую звезду. Я сие сделаю… — Здесь Питере который раз прервался, чтоб налюбоваться бицепсом, об эту пору поуже левой руки, равным образом произнес фразу, которую, клянусь, невыгодный ожидал с него услышать: — Учти, «Уорнер бразерс» — сие я. И малограмотный думай по отношению деньгах. Деньги есть. На все. Не хватит, добавлю свои. Сколько там? Семь-десять миллионов? Не проблема. Добавлю.

Как так? Ведь «Уорнер» имеет своих президентов! А сколько а Кентон?

По напору равным образом энергии Питере производил оценка хулигана-переростка. Я безграмотный махом понял, зачем его стиль общения на часть равно состоит, воеже далеко не вручить собеседнику заговорить. Сперва дьявол закладывает во вы всю необходимую, от его точки зрения, информацию. Если сие встречается не без; энтузиазмом, некто слушает рассеянно, только из удовольствием. Если вызывает сомнения да возражения, симпатия их безвыездно отвергает не без; порога. Он обаятелен, особенно из женщинами. Никогда малограмотный смущается. На губах вечно играющая улыбка, же изумительный во всех отношениях — абсолютная нетерпимость.

Меня поуже предупредили, что-нибудь Иван может заменять свою точку зрения — нужно далеко не утомляться струиться на одно место. С всякий мыслью ему необходимо свыкнуться, же неизменная ответ нате все, безвыгодный через него исходящее, — отвергнуть.

Питере, во вкусе выяснилось, лицо легендарная. Лет после двунадесять по нашей встречи, нет-нет да и Де Лаурентис нашел «Кинг-Конга», а симпатия — «Звезда родилась» со Барброй Стрейзанд, они изо всех сил повздорили, безграмотный знаю точно, по мнению каким мотивам. Оба фильма претендовали получай большую кассу, были блокбастерами. Блокбастер — сие то, что-то бьет до голове, равно средства воистину впереди маячили такие, аюшки? могла «поехать крыша». Рассказывают, что такое? пара фильма шли ноздри на ноздрю, да держи каком-то банкете, чем бес не шутит объединение поводу оскаровской церемонии, Де Лаурентис сказал Питерсу: «А ведь моя страшненький заработала больше», держи что такое? оный ответил: «Зато моя мартышка (в виду имелась Барбра Стрейзанд) умеет петь». Это ко характеристике стиля юмора мои продюсера.

Позже моя персона выяснил, в чем дело? сие Питере способствовал продвижению Кентона бери пространство президента «Уорнер бразерс», а во время оно оный был общем чуть секретарем, носил бумажки. Для Питерса, в области сути, блистает своим отсутствием равно неграмотный было никаких авторитетов, особенно на момент, при случае автор этих строк его встретил. Он уж был продюсером-звездой. По временам со вздохом ронял говорение типа: «Господи, что такое? деять из деньгами! Просто малограмотный знаешь, камо их девать!» Поза, конечно, а малограмотный всяк может себя такую позу позволить.

Вскоре позднее нашей встречи должна была состояться церемониал вручения «Оскаров». Его «Человек дождя» был во числе претендентов.

— Ну ладно, — говорил он, скучая, — получим да мы не без; тобой три-четыре «Оскара», неужли соберет покамест полотно миллионов пятьдесят…

Еще! Миллионов пятьдесят!…

Разговор что касается бокс-офисе, в рассуждении том, сколько стоит эскиз собирает, во Голливуде одна изо главных тем любого обеда, банкета, приема, коктейля, дня рождения, незначительно ли далеко не поминок. В принципе всегда толки вертятся окрест этого, особенно кругом сборов во ранний уик-энд. Он определяет будущую кассу. Если изумительный следующий уикенд панно собрала столько же, сие поуже невероятно, кабы собирает сильнее — сенсация. Если маленько теряет — терпимо. Если теряет целый ряд — труд дрянь. У специалистов очищать разработанная концепция графиков, предсказывающих линию прокатного успеха фильма. Кинематографисты ходят слухи на основном об этом, их деятельность на часть равным образом состоит, с целью заградить зрителя податься во кино.

Я медлительно заряжался, настраивался. Это суммарно ми свойственно: начиная работать, заставляю себя врюхаться на материал, если нетрудно никак не ловок снимать. Я почувствовал, зачем не грех учинить нечто интересное, стал согласну по части комических поворотах во характерах, изобретать новоявленный конец. Питере сверху весь отвечал:

— Не волнуйся. Все будет, в качестве кого надо. Делай конец, экий хочешь. У нас бросьте ядерный фильм.

Я сказал, что-то хотел бы потрубить со сценаристом, интересах сего ему потребно налететь ко ми на Париж.

— Зачем? Ты безграмотный волнуйся! Все хорошенького понемножку отлично!

Но автор малограмотный представлял себя иного способа работы: постановщик потребно прекратиться поголовно схема совместно со автором, приладить его подо себя, до сути, изготовить особенный вариант.

— Ну хорошо. Мы тебе его пришлем.

Естественно, автор до этих пор неграмотный знал, почто ни ложки сменять во сценарии отнюдь не удастся, ежели автор этих строк неграмотный сумею доказать во этом Питерса. Мне-то думалось, что такое? единовременно спирт меня выбрал с четырех тысяч голливудских режиссеров, то, получается быть, ми доверяет равным образом пишущий эти строки самоуправно буду выписывать сценарий, а затем его ставить. Иного несложно далеко не представлял.

Мы одну крошку поговорили уже касательно кандидатах держи вторую роль, в рассуждении Доне Джонсоне, что до Керте Расселе.

— Слетай ко Сталлоне, понравься ему. Вам вообще работать, — сказал возьми последнее целование Питере. В оный а вечор ми уж звонили:

— Ты что, делаешь картину со Сталлоне?

— Не знаю еще.

— Ну аюшки? ж! Интере-е-есно, что такое? изо сего получится. Желаю дотянуть давно конца…

Наутро аз многогрешный полетел во Нью-Йорк.

Мало кто такой знает, ась? звезды летают получай частных самолетах, по части нежели умышленно оговаривается во контрактах: «Транспортировка некоммерческими авиалиниями». У каждой крупной компании, во томишко числе да у «Уорнер бразерс», кушать пользу кого сего приманка самолеты. Сталлоне может соответственно дороге для съемку забрюхатеть куда-нибудь во Европу, повидаться не без; друзьями. Или Николсон — хлопаться держи уикенд во Париж.

Крупнейшие звезды на контрактах ставят условие: «Только домашний самолет». Если у компании своего самолета нет, симпатия его арендует. Скажем, Вуппи Голдберг, снимавшаяся у меня во «Гомере равно Эдди», летала лишь только сверху частных самолетах. Мотивировала сие тем, что такое? коммерческими рейсами бегать опасно: там, мол, уставшие пилоты, их уж очень эксплуатируют, а бери частных самолетах пилоты денно и нощно на форме.

А еще самый максимальный состав летает во самолетах собственных. К примеру, Коппола вскоре вплоть до того, как бы разорился, приобрел самолет. У Траволты — целая паноптикум самолетов, мрамор высшая отметка либо шесть, убирать да реактивный. Он самостоятельно их водит…

Я где-то встретился со Джеком Николсоном у общих друзей в канун основные положения его съемок во «Бэтмене» да спросил:

— Зачем твоя милость снимаешься?

— Питере хороший парень, — ответил возлюбленный со своей сногсшибательной улыбкой, прищурив хитроватые глаза, — равным образом потом, о-очень хорошие деньги!

Хорошие деньга обернулись к него шестьюдесятью миллионами долларов — полдюжины миллионов из-за положение совершенство интерес со каждого заработанного фильмом доллара. Только Николсон был в состоянии пригласить себя такие уникальные условия. Правда, сие было цифра полет назад. Теперь ставки утроились.

Лишь постепенно, весть никак не за единый вздох доходило предварительно мой сознания, ась? рукоделие на Голливуде решает неграмотный реальная ценность вашей творческой личности, а аксессуар для номенклатуре — ваши связи, из кем ваша милость общаетесь, играете во теннис, во гольф, соблюдаете ли принятые клубом правила. Вкратце они таковы: ни из кем вовек невыгодный ругайся; ни одной души принародно далеко не критикуй; имей высоких покровителей; безвыгодный выноси шелупня с избы; в духе бы неприглядна ни была оборотная страна медали того сиречь иного происшествия на голливудском мире — что касается ней нехай знают лишь только руки и ноги клуба. Голливуд — сие преимущественный клуб, попасть во некоторый экстремально непросто. Но буде контия твоя милость во нем — на нем равным образом останешься. Это номенклатура. Когда ваш покорный слуга ехал во Голливуд, думал, что-то еду сверху независимый ярмарка челночить своим товаром — своими художественными идеями. Как прав был Эйзенштейн на своем письме ко Штрауху, от случая к случаю говорил по отношению необходимости добиваться пункт чтобы своей гениальности! Самому ему во Америке его снискать невыгодный удалось…

Итак, моя персона летел на город контрастов — получи и распишись встречь со Сталлоне. Летел быстро авиакомпании «Эм-джи-эм» — убирать такая шарага к голливудской элиты. В обитом бархатом салоне самолета, вместе с баром, роялем, зеркалами, идеже могло бы вселиться двум сотни пассажиров, стояло стукко мешок вращающихся кресел, каждое со столиком; кортеж самолета разделен сверху отдельные кабинки — не возбраняется уединиться, закрыться, есть, спать, влачить сезон из любимой женщиной, читать, впериться брехло (их на каждой кабинке два), заказать, воеже вы сделали маникюр, педикюр. На воздушная гавань вас приезжаете для отдельному входу, недостает необходимости выходить от немалый аэровокзал, станок доставляет вы приземленно стоймя для трапу. На борту самолета красуется колоссальный царь зверей — бандероль «Метро-Голдвин-Майер». Ваши чемоданы тута но подхватывают, почти ногами — ковер, во салоне — живые пальмы, пассажиры дружок друга, что правило, знают на лицо. Все принадлежат ко единой номенклатуре, взять да отнюдь не для верхнему ее эшелону. Верхний — летает на частных самолетах.

В Нью-Йорке меня встретил великий лимузин, отвез во самую дорогую, во староанглийском стиле гостиницу.

Я позвонил Сталлоне, ми в классическом бостонском языке сказали, почто его пропал дома. В американских богатых домах исстари было приличествует взять мажордома-англичанина равно няню-англичанку. Иметь лакея не без; аристократическим английским произношением — благоприятный тон. Это принято «старых денег», первых поселенцев Нью-Йорка, Бостона, Нью-Джерси. А без дальних слов на Голливуде модно, рано или поздно в области телефону президента компании либо продюсера отвечает несовершеннолетний напев вместе с оксфордским акцентом. В секретари берут выпускников Оксбриджа (так во полушутку называют тех, кто именно учился во Оксфорде иначе Кембридже) — юношество англичане едут во Голливуд деять свою карьеру. Я своего сына в свой черед послал на Оксбридж, думал, отучится — поедет во Голливуд. Но эра изменились: возлюбленный поехал во Москву, стал готовить себя карьеру на России — во рекламном бизнесе…

— Слай ждет вы завтрашний день во одиннадцать, — ответил окс-бриджский голос.

Слай — прозвище Сталлоне, текстуально — «смышленый».

На следующее утро мы приехал ко Сталлоне. Он встретил меня во номере гостиницы, высокий, загорелый, мощный. Румяное лицо, тренированное тело, мускулы, бицепсы. Мы познакомились, поговорили что до картине. Ему понравилось все, зачем ваш покорный слуга касательно ней говорил. Он снимался на оный миг на фильме «Взаперти». В номере было счета живописи — по стен равно в стенах висели равно стояли полотна. Тут но лежали да книги объединение искусству — островитянин апартаментов собиранием картин занимался всерьез.

Секретарь подал чай.

Вошел какой-то человек, настороженно посмотрел бери меня, отрекомендовался лучшим другом Сталлоне. Они ушли на соседнюю комнату. Я слышал порученный приглушенным еле слышно вопрос: «Кто это?» Слай самую малость ответил, по прошествии зачем засадивший вернулся, глядючи получи меня ранее нимало по-иному. Подобного рода народ целое сезон окружают звезд, живут во тени их славы. Сталлоне, наравне автор этих строк впоследствии убедился, отнюдь не забывает друзей молодости, заботится в рассуждении них. Иные с них снимаются во тех а картинах, ась? да он, прочие работают дублерами или, во вкусе их называют во Голливуде, «стэнд ин» — двойниками.

«Двойник» равно «дублер» — сие двум неодинаковые профессии. На двойнике ставят свет, фокус, репетируют панораму, некто покорно исполняет все, ась? попросит инструктор сиречь режиссер, заменяя на лицо отсутствующую звезду. Их подбирают того но роста, не без; тем но оттенком кожи, цветом волос, праздник но комплекции. Если понадобится пройти во лужу, спирт ляжет равным образом склифосовский находиться столько, сколечко потребуется. Артисты приходят получи и распишись площадку тогда, от случая к случаю целое кончено равно отрепетировано нате двойниках: им говорят, слабо идти, идеже остановиться, идеже сесть, идеже лечь. Даже гусляр второстепенной роли по мнению голливудским законам имеет льгота держи двойника. У них снедать принадлежащий профсоюз, они сносно зарабатывают — худо-бедно семьдесят долларов на день. Хороший род помочь другу — обстряпать ему такую работу.

Двойник заменяет актера давно съемки, а во час съемки его во кадре нет. Дублер, напротив, заменяет актера на кадре. Бывает, у актрисы никак не куда красивые циркули либо щипанцы или — или невыгодный ужас хорошая фигура. Бывает, возлюбленная безвыгодный хочет снимать одежду догола, быть в доле во постельной сцене. В «Хорошенькой девушке», фильме, потом которого Джулия Роберте стала звездой, на сцене, идеже ифигения играет бери рояле, ее заменяла дублерша, во «Танце-вспышке» дублерка заменяла героиню на танцевальных эпизодах… У мужчин, по образу правило, дублеры — сие люди, способные осуществить непрочный трюк.

…Мы идемте со Сталлоне на маленькое кафе, идеже круглый угловая точка был увешан портретами звезд, во томище числе равным образом портретом его самого со дарственной надписью хозяину. Все кругом нас шептались, узнавали Сталлоне вмиг В кафе-бар симпатия был родной человек.

Сталлоне произвел сверху меня чувство разумного, здорового нет слов всех смыслах человека — да физически, да нравственно. Я чувствовал, зачем симпатия хочет ми понравиться. Думаю, сыграла свою дело равно недобрая молва что касается его взаимоотношениях не без; режиссерами. Не однова симпатия их запросто выгонял. Были картины, бери которых сменяли корешок друга три режиссера. Зная это, ваш покорнейший слуга опасался, что такое? да у нас отнюдь не обойдется безо конфликта — что меня ни убеждали, что такое? впутываться возлюбленный безвыгодный будет.

Мы поговорили в рассуждении картине, позднее рассказывали дружище другу всякие смешные истории, в дальнейшем перешли сверху женщин. Он из горечью говорил что касается своем глубоком разочаровании на них. Его дозволено понять: свежий разводка от Бриджит Нильсен стоил ему шестнадцать миллионов. Чтобы их заработать, ему потребно ломать хрип один из половиной года, сняться во трех картинах, заслужить двадцать хорошо миллиона — тут-то из-за вычетом налогов останутся установленные согласно суду алименты.

— Больше малограмотный женюсь, — говорил Сталлоне. — Буду отмщать женщинам сексуальным образом.

В этом слышалась только в чем дело? не мальчишеская обида.

Сталлоне горячий стоппер во поло. Это опасная игруха — видоизменение хоккея верхами для лошадях. Игра богатых людей. У него в родных местах на Калифорнии почти гаража имеет смысл непроизвольный спарринговый конь. Он вскидывается, подскакивает, бросает сидящего для нем игрока в всё-таки стороны.

Но сие автор этих строк увидел позднее, если побывал под своей смоковницей у Сталлоне, на Беверли-Хиллс. Это самый очаг Лос-Анджелеса, уникального мегаполиса, промеж которого тянется лента холмов, поросших кустарником — длиной километров двадцать, шириной — пять. Здесь живут целое голливудские звезды, однако тогда но соответственно ночам слышен крик шакалов, а по вине который-нибудь свалки по непредвиденным обстоятельствам может кончиться олень. Земля на этом районе жутко дорогая.

Мы стояли сверху террасе, со нее виден был холм, заросший лесом, из-за ним — единаче нагорье равно до данный поры холм. «Это до этого времени мое», — пояснил Сталлоне, показывая ми протянувшийся возьми полтора-два километра парк. Владея таким участком, дозволительно ранее малограмотный выделывать ничто всю оставшуюся дни — несложно уступать по мнению кусочку землю.

Сталлоне жуть следит после своей физической формой, никак не пьет, курит сигары, знает, зачем не возбраняется есть, что-нибудь нельзя, информирован что до протеинах, глутаминах, свободных радикалах, скромно ест — таким автор этих строк узнал его во оный вечер. Мы кореш другу понравились.

Мне позвонил муж агент:

— Сталлоне ото тебя во восторге. Ты центральный режиссер, не без; которым некто хотел бы работать.

Это обнадеживало.

На данном этапе главной целью моих нанимателей было проверить, понравлюсь ли пишущий эти строки два суперзвездам киноиндустрии — продюсеру равным образом актеру. Я понравился.

Теперь автор сделано был в силах вылетать на Европу подвизаться надо спектаклем. Когда ваш покорнейший слуга сказал Кентону, который занят во театре равно никак не вмиг могу сынициировать пропедевтический период, некто мороз по спине продирает расстроился. Начинать съемки приходится было вследствие неуд месяца. Главное требование — пастель должна отправиться для защита ко Рождеству, а лучше — 02 декабря 0989 года.

Лишь целый ряд попозже пишущий эти строки узнал, благодаря чего настоящий промежуток времени был где-то важен. Забегая вперед, скажу, что такое? микрофильм 02 декабря вышел, получил пренебрежительные рецензии, долгое времена держал блюдо помещение соответственно сборам на США. (Картина стоила 00 миллионов, перерасход по мнению ней составил 00 миллионов, на рекламу было вложено вроде самое меньшее до нынешний поры 05. Чтобы сие окупить во прокате, нужно было составить 030 миллионов.)

У Сталлоне был субконтракт со «Уорнер бразерс» в три фильма. За любой ему причиталось 0 миллионов. В время нашей встречи некто еще завершал съемки закачаешься втором равно ранее имел субконтракт из «Каролко» держи дюжина миллионов после фильм. Отношения со «Уорнер бразерс» были на него пройденным по этапу — прямо-таки потребно было обработать архаичный контракт, ставший кабальным. Снявшись на моей картине, возлюбленный был способным утушить однако долги, а впоследствии приниматься новую проживание участием во «Рокки-5» — съемки были назначены держи закрытие года. Нам возлюбленный выделял двойка месяца: июль-август, иного времени у него безвыгодный было. Снимаясь у меня, дьявол да закрывал контракт, равно заполнял свободное окно. Мы были связаны сроками, им поставленными.

Картина была адски выгодна равным образом Питерсу, мастеру больших коммерческих проектов. По прокатным прогнозам совершенно главные удары возьми зрительском рынке должны были случиться летом, рождественский но толкучий оставался оголенным. Если несть других ударных картин, очевидец пойдет получай эту. Свободное площадь воспрещено было упустить. Любой ценой жутик приходится бытийствовать будь по-твоему ко этому сроку. Этот комиссионер во итоге стал решающим, каких бы вопросов ни касалось дело. Никого безвыгодный волновало, который сценария, по мнению сути, нет. Снимать! Все эквивалентно снимать! Сколько бы сие ни стоило, по сию пору равняется был доказательство мотать деньжонки во эту авантюру — всего только бы отнюдь не стопорилось производство. Наличие таких фигур, во вкусе Сталлоне, Питере, да чужой порнограф Кончаловский позволяло принять за чистую монету на картину пусть даже близ отсутствии сценария.

Мы запустились на приготовительный период. Я надеялся нажить изложение далеко не для началу съемок, а раньше. Поэтому равным образом настаивал бери приезде драматурга во Париж. Рэнди Фелдман приехал, организованный молодка человек, написавший ко тому времени ряд сценариев: «Танго да Кэш» был первым, запускавшимся во производство.

В отрицание для целое предложенные мной идеи возлюбленный приёмом предупредил:

— У меня установка всё-таки приклонить слух равным образом ни плошки безграмотный писать.

— Почему?

— Питере никак не хочет сюрпризов.

Да, Питере далеко не соврал, сказав, ась? драматург — сие прямо-таки рука, им нанятая. Его ремесло расшифровывать равным образом обезопасить мотивировками все, аюшки? взбредет во продюсерскую голову. А идей у него, вроде автор этих строк немного спустя убедился, было лишенный чего счета, до этого времени во одну картину впихнуться никоим образом безвыгодный могли — добро бы бы за параметрам исключительно стилистическим. Питерс намеревался вмонтировать да умирающую родимая героя, да линию его любовных отношений (для что равным образом требуется было разыскать новую звезду), ему мерещился неестественный баталия на финале равно пролетающий чрез стеклянную стену мотоциклист.

Все было архи сумбурно. Я надеялся, что-то сумею доставить дело об мотивировках равно достичь возьми своей правоте. Первые опасения возникли, нет-нет да и следовательно ясно, сколько кинодраматург приехал без затей нагнать доимочка вежливости. Тем невыгодный больше наш брат крошечку поработали, что-нибудь оговорили, дьявол записал совершенно мои предложения — во итоге ни одно с них во план безвыгодный вошло.

Фелдман был человеком смышленым, профессиональным. Во многом некто со мной соглашался, так моя персона понимал, зачем черкать спирт полноте неграмотный то, в чем дело? говорю я, а то, аюшки? скажет продюсер; вдобавок того, ваш покорнейший слуга совершенно срок чувствовал, в чем дело? симпатия по какой-то причине недоговаривает. Позднее оказалось, аюшки? подлинно пишет симпатия то, что-нибудь ему говорит Питере, хотя следом в долгу всё-таки сдуть не без; учетом предложений Сталлоне, а дальше содрать сызнова присест на соответствии из новыми идеями, возникшими на необузданной фантазии Питерса.

Независимость определяется успехом. Чем паче успешные работы стоят вслед за вами, тем независимей вам на своих решениях. А во случае суперуспеха школа позволяет вы неграмотный глядеть изо рук инда через нее. В принципе симпатия готова равно нате безраздельный карт-бланш. Вместо сценария запускайтесь лещадь двум странички замысла. Свобода? Нет, легко невыгодный мастерская контролирует вас, а ваша милость самочки себя. Успех означает, что-то вам знаете, бери в чем дело? пока спрос, что-нибудь подходит в рынке, из-за что-то платят деньги. Надо оказываться в состоянии угадывать, почто театрал хочет с вы слышать, равно сие ему говорить. За настоящий частный интуиция вас равно платят.

Сталлоне — человек, основательно дающий себя отчет, кто именно спирт есть. Нравится вас так иначе говоря нет, так симпатия народный стейтсовый герой, вымысел 00-х, равным образом уяснение этого, безусловно, наложило в него отпечаток. Он политик. Он бизнесмен. Но дьявол до настоящий поры да художник.

Когда ваш покорнейший слуга сказал, что такое? безграмотный хотел бы ни разу на картине любоваться его обнаженным, у него с настроением вспыхнули лупилки — тогда до этого времени 00-е годы прошли почти наслышан его торса. Я предложил ему делать ход противоположный характер, да сие диво совпало не без; тем, аюшки? ему самому хотелось. Он понимал, в чем дело? его давнопрошедший облик себя изжил — воспрещено еще хлеще изменять Рэмбо. Публика перенасытилась его имиджем — эпоха меняться. Да равно чьи года уж малограмотный тот. Обретение нового гранд-кокет началось вместе с появления возьми обложке «Эсквайра» его фотографии во простых очках вместе с металлической оправой, ювелирно подстриженного — прежний Рэмбо стал бизнесменом.

И у меня было так а алчность — предпочеть его имидж, содеять его героя отнюдь не суперхипповым, а, напротив, аспидски консервативным, одеть на костюм-тройку, во жилетку. Я представлял себя его человеком преуспевающим, играющим сверху бирже. Наши стремления совпали. Именно со временем сего выше- старатель позвонил равно сказал: «Сталлоне ото тебя помимо ума».

Мы побеседовали до этих пор по отношению том, кто такой принуждён дуться второго полицейского. Он сказал, что-нибудь со Кертом Расселом важно себя чувствует. Я понял, почто решающее выражение закачаешься всех вопросах принадлежит Сталлоне. В целом его поведение не без; моими предложениями совпала.

К моему возвращению во город ангелов начин сценария было уж переделано. Я снова-здорово встретился вместе с Джоном Питерсом. Он по новой сказал, что-то беспокоиться ми нечего. Сценарист всего лишь записывает его мысли, в такой мере в чем дело? ваш покорнейший слуга могу смекать держи шедевр. Рассказывая сцены будущего фильма, возлюбленный фонтанировал образами — драматургии во них по старинке было мало. Если автор говорил, который ми сие никак не беда нравится, дьявол шелковица а недружелюбно меня пресекал:

— Это негативная критика. Не нравится — предлагай в обмен свое. Критикуй позитивно.

Верно меня предупредили, что-нибудь никакие новые идеи разом возлюбленный никак не воспринимает. Ему желательно их первоначально переварить, равным образом тогда, возможно, кое не без; нежели дьявол согласится.

Питере был адски занят. Был воскресенье вчерашнего дня «Оскара», а «Человек дождя» шел получи «Оскара». Попутно дьявол ведь да работа связывался не без; Лондоном по части поводу «Бэтмена», от которым возникли какие-то проблемы: Принс (есть такого склада прославленный певец) записал какую-то пластинку, окрест нее разразился скандал, этак что такое? Питере в таком случае равно работа отвлекался. Каждый раз, возвращаясь для предмету нашего разговора, дьявол извергал новую идею, временами блистательную, хотя век сверх малейшей рука вместе с тем, что-нибудь самоуправно но по сего говорил.

Зашла слово по части съемочной группе. «Я дам тебе лучшего оператора, — говорил Питере согласно поводу каждого. — Я дам тебе лучшего художника-постановщика». Когда ваш покорный слуга назвал художника по мнению костюмам, вместе с которым хотел бы работать, возлюбленный перебил: «Все во порядке. Не волнуйся. Я дам тебе лучшего». Я понял, что-нибудь хорошенького понемножку безвыгодный тот, кого чешется мне, а тот, который-нибудь работает со Сталлоне с картины во картину. Он наравне бы прилагался ко нему автоматически.

Позвонил Сталлоне, сказал, почто хотел бы жениться оператора, токмо который делавшего не без; ним картину. Я видел ее, снята возлюбленная была неплохо. Но пользу кого идей, меня занимавших, скорее подходил другой, а вдобавок того, мной до сей времени владела иллюзия, ась? название режиссера решающее. Я сказал, что-то предпочел бы Барри Сонненфельда, снявшего порядочно картин братьев Коэн, ныне до боли известных голливудских режиссеров. Объяснил, благодаря этому нужен прямо Сонненфельд. Я был полный энергии равно азарта работы. «Выбрасываю пребелый флаг», — согласился Сталлоне.

Художник-постановщик Майкл Рива исключительно почто закончил работу по-над блокбастером «Смертельное оружие» не без; Мелом Гибсоном во главной роли. Художником за костюмам стал Берни Поллак, братик Сиднея Поллака.

Я сумел вырвать получи и распишись своем монтажере — Генри Ричардсоне, со которым делал «Поезд-беглец», «Дуэт в целях солиста», «Гомера да Эдди». Группа складывалась. Сценария так же безвыгодный было. Он писался. Поэтому смета картине был дан объединение существовавшему варианту. Я так же ждал противоположный сценарий. Мне всё-таки пора говорили, что такое? возлюбленный пишется, безвыездно хорош во порядке, после двум недели свежеиспеченный тип ляжет получай стол. Эти «две недели» продолжались поперед конца съемок.

Меня всё-таки миг мучили сомнения, экий свежий иконография имел на виду муж продюсер: в таком случае ли сие жесткая драма, так ли книжка подобно «Бэтмена», идеже мотивировки безграмотный играют серьезной роли. Если сие сказка, так во ней нужно пить однако бери веру. Ничего похожего моя особа до безвыгодный снимал, понимал, что такое? бросьте фантастически трудно, хотя желательно получить какое-то приговор равным образом его обращаться — сие риск, не принимая во внимание него безграмотный обойтись.

Срок основания съемок приближался неумолимо — сценария все еще никак не было. Начальники цехов сообразно реквизиту, специальных эффектов (а вслед за тем их достоит было фигурировать великое множество) — по сию пору были отнюдь не легко на недоумении — на истерике. Правда, даже первые сороковуха страниц у нас были.

Пока вплоть до съемок оставался месяц, автор сих строк упорно слышали: «Сценарий склифосовский послезавтра». Проходило три дня, да Кентон говорил: «Надоело. Хватит. Сценарий вынужден оказываться послезавтра. Все». Он звонил драматургу, требовал сценарий, получи почто оный умиротворенно отвечал: «Ничего неграмотный могу поделать. Питере с головы табель дает новые идеи».

Мы ранее выбрали натуру, требуется было устраивать декорацию, однако все еще было итого сорок-пятьдесят страниц сценария. Я понял, сколько время вмешивать на наши проблемы Сталлоне. К тому времени симпатия кончил сниматься, поуже монтировал картину. Мы собрались — ранний однова пришли все: Сталлоне, Керт Рассел, Мася Кентон, Евгений Питере. Начал Джон, целую вечность невыгодный давал никому болтовня сказать, так было ясно, что-то постоянно я здесь, с целью прослышать Сталлоне. Он был бог мягок, есть какие-то замечания, всё-таки на весть позитивной форме. Никто безлюдно невыгодный ругал — разговаривали что получи Политбюро, Сталлоне общий умеет существовать большим дипломатом.

Затем наш брат стали знаться у него во монтажной — Керт, сценарист, я, заведующий картины. Проходили агитфильм по-эпизодно. Пошли новые идеи, исходившие ото Сталлоне равным образом Рассела, они опять же невыгодный имели синь порох общего со сценарием.

Монтажная Сталлоне поскорее напоминала картинную галерею. Спроектирована симпатия как бы бункера, сверкание будь по-твоему путем потолок, возьми стенах замечательные полотна, стоят скульптуры, уместительный зал, а черт-те где во глубине хозяйка монтажная. Большой стол, получай нем накрыт завтрак. Мы работаем.

Собирались от день, Сталлоне бездна импровизировал от Расселом, придумывал сцены, кинодраматург их записывал, перепечатывал, привозил текст. Практически каждую сцену Сталлоне переписывал сам.

Дошло по подготовки сцены побега с тюрьмы: симпатия как прежде отнюдь не была написана. Я был побольше alias не в экий степени спокоен, американская узилище ми была удовлетворительно знакома по части работе надо «Поездом-беглецом». Нетрудно было представить, сколько туточки позволено сделать. Собрались всегда — художник-постановщик, продюсер, командир картины, я. Питере начал фантазировать. «Я хочу, с намерением бегство был такой, какого ни одна собака отроду безвыгодный видел. Я хочу, с тем они пролезли на пещера да после этого бы стояли гигантские…»

Он задумался получи секунду, неприкрыто малограмотный представляя, что-нибудь безотлагательно скажет. В текущий минута дьявол напомнил ми Хлестакова. «Гигантские турбины, — впоследствии недолгого молчания выпалил он. — Такие а гигантские, во вкусе на самолете. И они путем сии турбины должны пролезть». Мы переглянулись со художником: из каких мест после этого могли начать турбины?

Мы собирались равным образом безо продюсера, решая небо и земля изобразительные задачи. Мы — сие художник-постановщик Майкл Рива, богомаз до раскадровкам Никеня Кнац, изумительный визуалист, пусть бы название его никому невыгодный известно. Русский в соответствии с происхождению, возлюбленный воевал во спецвойсках изумительный Вьетнаме, был контрразведчиком, вернулся огульно во шрамах. Прежде работал со Спилбергом. Он вроде бы режиссер, тот или иной продает домашние идеи другим режиссерам. Скажем, нужно придумать, что герои бегут с тюрьмы. Придумать нечто такое, ась? на кинолента предварительно безграмотный было. В этом да состоит его профессия.

Все сии талантливые люди, до сути, работали да из-за сценариста, да вслед за режиссера. Нужно было сообщить фикция логики исходившему с продюсера фонтану идей. Кое-как сие удалось, добро бы мотивировки были весьма слабы. Правда, потом, увидев целое держи экране, ваш покорный слуга убедился, что такое? смотрится получи и распишись одном дыхании. Да равным образом многие суперблокбастеры, разве их проанализировать, дрянной проверки далеко не выдержат, логики во них кто в отсутствии — одна чуть линия трюков, хотя ошеломляют они так, сколько о по всем статьям забываешь.

Отработав продюсерские «идеи», дозволительно было вышагивать дальше, непщевать свое. Никиша предложил:

— А что, разве они вырвутся с тюрьмы до проводам высокого напряжения?

Первая шаболда ответ — зачем вслед чушь? Откуда во тюрьме высокое напряжение? Как дозволено в соответствии с ним бежать? Но затем… А вследствие чего нет? Стали ругать на все корки идею. Получилось. Никуся принес первые эскизы. Затем во профессия вступил художник-раскадровщик, нарисовал, вроде выглядит тюрьма, во вкусе проходит рядом вместе с ней высоковольтная линия, в качестве кого линия уходят из-за стену. Потом ты да я семо но присочинили грозу, проливной дождь, бери высоте пятого этажа полубог принуждён был поразбежаться и, пролетев четверик метра, сшибиться после провода, косо идущие, перекинуть путем них помочи равно ухудшиться ради тюремную стену. Мы целый век думали, какие до сейте поры эффекты дозволительно на этом месте придумать.

Драматургия подобных лент на деле весь строится для трюках. Все сии раскадровки сохранились. По ним не запрещается проследить, наравне рождался результативный прогноз фильма. Мне приносили несметное сумма идей — аз многогрешный отсеивал, выбирал понравившееся. Такова применение дорогого голливудского кино. В нем работает беда сколько талантливых людей, они получают копейка после идеи, которые приносят. Деньги немалые, хотя идеи того стоят.

Побег с тюрьмы выстроился на итоге так. Герои спускаются вниз, перед пол, проходят вследствие какие-то подземные коридоры, их преследуют собаки (собак хотел Сталлоне). Темно, полноте крыс (крысы перекочевали с мои «Поезда-беглеца»), герои наталкиваются держи турбины (их хотел Питере), одна изо которых работает, другая — неподвижна. Когда они пытаются протесниться после неработающую турбину, та приходит в оборот (непонятно почему, только сие ни одной живой души неграмотный интересует), они никак не могут шевельнуться, да во всяком случае умудряются чрез нее пробраться, вылезают получи крышу, не без; нее — получай другую, от того места скатываются за высоковольтному проводу (изобретение Никиты Кнаца) посредством стену, ограждающую тюрьму…

В подготовительном периоде, естественно, готовится равным образом реквизит. На блокбастере спрос для нему особые. Все предметы, которыми пользуется во кадре Сталлоне, должны являться тщательнейше отобраны: определённо определенные фирмы, сурово определенные марки. Ничто никак не имеет власть бытийствовать случайным. Сталлоне должны описывать только лишь вещи, из производителями которых у него контракт. Зритель полагается знать, аюшки? Сталлоне завсегда пьет, допустим, кока-колу, такое-то пиво, вискарь такого-то сорта. Если во ванной героя есть расчет флакончик одеколона, ведь равным образом за тридевять земель неграмотный кому только лишь не лень марки. Фирмы платят ради это. Платят отнюдь не токмо самому Сталлоне, же равно съемочной группе. Скажем, кабы смелый едет сверху мотоцикле, ведь «Хонда» может оплатить десятеро тысяч долларов — исключительно ради то, с целью спирт проехал возьми «хонде». Эти десяток тысяч войдут на смета картины. Можно отстранить картину с головы до пят держи денежка фирм, после нее рекламирующих домашние товары.

Я, конечно, слыхал о во всех отношениях этом, только прежде «Танго равным образом Кэша» неграмотный был способным равно представить, экий громадный рекламно-пропагандистский приспособление овчинка выделки стоит вслед за каждой большущий многоценный картиной. Общеизвестно, для примеру, что-то «Мужчина равным образом женщина» Лелуша сняты что брандмауэр фордовского «мустанга». Но немного погодя выступление лишь только касательно машине главного героя, которая равно как бы деление его самого, его жизнь, его профессия, а на этом месте ведь а достоинство у любого предмета.

Право арендовать оный не в таком случае — не то идентичный конструкт реквизита нужно состоять удостоверено. Иногда дело требует, в надежде следовать сие законодательство ей заплатили. Иногда готова уплатить сама. Но на любом случае должен существовать ее согласие. Б противном случае получи предмете безвыгодный должна присутствовать видна сорт фирмы. Если герой, допустим, беретик бутылку, в таком случае его длань должна преграждать этикетку. Без разрешения невыгодный может составлять использован ни сам предмет от идентифицируемым регистрационным номером. Даже фонарик газеты неграмотный может состоять использован на кадре сверх ее бери в таком случае согласия. Есть общий штаты людей, умышленно следящих следовать этим. Хотите снять, допустим, газету «Лос-Анджелес тайме» — платите ей вслед за это. Или придумывайте несуществующую газету «Лос-Анджелес кроникл» вместе с таким а шрифтом, в качестве кого «Лос-Анджелес тайме» — здесь сделано раскошеливаться никому малограмотный надо.

Реквизитор обязан проникнуть «клиренс» — самоутверждение каждого названия. Он получает у менеджера Сталлоне громадный опись всех марок, какими дозволяется пользоваться, — какие духи, какие сигареты, какое оружие. Скажем, у Сталлоне условность не без; «Брейтлингом» волочить лишь склянка этой фирмы, бог дорогая марка, курс — 00 000 долларов.

Предметы, на окружении которых Сталлоне предстает на кадре, останутся на подсознании зрителя, особенно молодого; когда-никогда встанет дилемма что до покупке, некто сам, неграмотный отдавая себя отчета, предпочтет эту марку. Реклама сверху уровне подсознания — внушительный да не баран начхал бизнес… Другой крупный бизнес, сопутствующий супербоевикам — «мерчандайзинг», издание товаров к продажи равно враз к рекламы фильма, Продажа игрушек ото картин Спилберга, Лукаса приносит больше, нежели самочки картины. Кукла «ЕТ», пугало «Бэтмен», майки вместе с «Бэтменом», жевательные резинки из динозаврами — всегда сие серьезная индустрия. Блокбастеры, такие вроде «Звездные войны», «Хук», «Парк Юрского периода», «Лев-король», приносят на среднем полмиллиарда долларов прибыли, а проказа по части ним — равным образом два, равным образом три, да сильнее миллиардов. Поэтому уж во сценарии должна бытовать заложена выполнимость выпуска разных сувениров, «гаджетс» (брелоков) — каких-нибудь взрывающихся сигар, ножей, втыкающихся, рано или поздно их бросают, висящих получи и распишись шнурке очков равно всяких прочих придумок. Питере требовал с нас: «Дайте в качестве кого не возбраняется свыше игрушек. Вооружите полицейских всякими любопытными приспособлениями. Придумайте ми игрушки…»

Я пишу безвыездно сие да думаю: а присутствие нежели после этого мозаика картина — в таком случае самое живопись Бергмана да Ренуара, Куросавы да Бюнюэля? Грустные вопросы… Но оборона сие позже.

Как-то на воскресенье Питере пригласил меня отобедать для свою яхту. Мы ушли на океан. Были братва продюсера — Барбра Стрейзанд, аспидски знатный кинематографический уполномоченный Су Менгерс. Су да Барбра делали педикюр. Питере излагал ми свое кредо:

— Я возьму тебе самого лучшего режиссера второстепенный группы, некто работал у меня нате «Бэтмене», снимал единовременно совершенно трюковые съемки. По сути, скидывать буду я, симпатия сделает то, зачем моя персона ему скажу. Я беру всех лучших людей равным образом руковожу ими, по образу руководитель во оркестре.

Так. Питере собирается до этих пор равным образом снимать… Я начал понимать, в чем дело? возлюбленный манипулирует всеми, на книжка числе равным образом мной. Действительно, дабы освободить такую картину, верно до этих пор для декабрю, нужно было проскрести колоссальный количество работы, да ибо появился постановщик параллельной группы — Питер Мак-Доналд, кованый во работе профессионал, работавший получай «Бэтмене». По идее, симпатия повинен был заниматься подина моим руководством, срывать какие-то сцены, которые самоуправно ваш покорнейший слуга скинуть безграмотный успеваю. Но, что ужас живо выяснилось, однако обстояло иначе. Еще далеко не начались съемки, а мы уж чувствовал, что-нибудь ни плошки хорошего во эту кусок работы сообщить отнюдь не смогу. Единственное, а моя персона через себя был в состоянии требовать, — сохраняться честным равно искренним накануне самим собой.

Приближался первоначальный будень съемок — так же далеко не было половины сценария. Имевшийся финиш меня начисто никак не устраивал. Я предложил частный — Питере его неграмотный принял. Позвонил мне:

— Будем срывать в области прежнему варианту.

Ему втемяшился на голову мотоцикл, пробивающий стеклянную стену. Замотивировать, конечно, дозволительно все, только приходится но фигурировать уж на что какой-то смысл. Я сказал, почто сие лишать неграмотный буду.

— Будешь, — сказал он.

— Не буду.

— Тогда, может быть, тебе паче уйти?

— Увольняйте.

Питере — душа вспыльчивый, только отходчивый. Мы помирились. Начались съемки. Сценарий как прежде был никак не соглашаться эталонно получай сороковничек процентов. Подобной ситуации во моей практике никак не было.

Мы придумали конец на стиле лент джеймсбондовской серии. Два бронированных автомобиля (в одном — «злодеи», на другом — «наши») ведут схватка на трюме гигантского транспортного самолета (к примеру, нашего «Антея», собеседование в отношении фрахтовке которого поуже велись), кругами летающего по-над Лос-Анджелесом. Из развороченной бронированной аппаратура сыплются деньги, сверху трассах столпотворение, тенденция стало, всё-таки собирают доллары.

Машина «злодеев» пытается выпихнуть изо самолета «нашу» машину, так шелковица смелый Сталлоне самолично дает фоновый ход, заставляя «злодейскую» бронемашину разогнаться, равным образом она, невыгодный встретив сопротивления удара, вылетает изо чрева самолета. Две аппаратура совокупно идут колом вниз, лишь «наша» оборудована парашютом, открывающимся от через взрывного устройства. «Злодеи» разбиваются, а «наши» садятся прямехонько получай автостраду, идеже их поуже встречает полисмен: «Вы нарушили мировоззрение дорожного движения. Ваши права, пожалуйста…»

Питере сказал: «Этого невыгодный будет». Я сказал: «Будет». Я до этого времени неграмотный понимал, в чем дело? однако так же хорэ так, на правах симпатия скажет. Он стал ругаться, кричать, что-то безвыгодный даст ми трудиться на этом городе.

— Увольняй меня, — сказал я. Через двадцать минут спирт позвонил:

— Хорошо, наш брат сделаем твой самолет, только сделаем всё-таки купно — равным образом то, зачем автор этих строк хочу, равно то, в чем дело? твоя милость хочешь.

Это был просто-напросто чуть сиюминутный ход. Обещанную сцену аз многогрешный эдак да невыгодный получил, так получай какое-то минута успокоился, тем больше равно помимо того на сценарии потребно было дописывать бессчетно другого. Но главным пунктом наших противоречий все еще оставался финал. Мне желательно насытить его безвыгодный исключительно головокружительными трюками равно супермощью голливудской техники, только да юмором, неожиданностью поворотов. Наше сон отнюдь не совпадало.

После разговора меня трясло. Съемки покамест далеко не начались, а спирт уж орет сверху меня, в духе получи и распишись мальчика: «Я знаю, зачем моя особа делаю!» Но да автор этих строк знаю, что такое? делаю. Он привык вопить благим матом бери всех, а ваш покорный слуга никак не привык, с намерением получи меня орали. Последний присест возьми меня орал Баскаков, замминистра кинематографии во 0969 году. Хватит! Хочу держаться своим концепциям, плохим другими словами хорошим, а своим.

Мы собрали во группе самых квалифицированных специалистов. Должно было замышляться великое обилие спецэффектов: полеты помощью пространство, прыжки, выстрелы, взрывы, взрывы среди тела, безраздельно с героев надо был удерживать вслед за айда человека, готового соскочить наземь со крыши, нужно было прилагаться разные разности доспехи — его следует было придумать, сделать. Нужно было подготовить особенный околоточный автомобиль, во всеоружии накануне зубов, ловкий создавать враг знает что. Сценария безвыгодный было.

Руководитель параллельной группы Питер Мак-Доналд, прошенный уделывать трюковые съемки, на первых порах полагал, ась? управится со во всех отношениях ради пару недель. Но еще сквозь цифра дня по прошествии встречи со мной да Питерсом симпатия сказал:

— Кажется, ми придется прокуковать тогда полтора-два месяца.

— Почему? — спросил я.

— Питере хочет, с целью моя персона снимал перед его руководством. Тут автор вспомнил болтология Питерса: «Я возьму вторую группу, твоя милость будешь скидывать актерские сцен